Падение выходит лишь наполовину контролируемым. Тяжесть тела Маркуса на мгновение прижимает меня, избавляя от части силы удара. И все же я хорошенько прикладываюсь верхней частью спины о край скамейки.

В итоге оказываюсь в полусидячем положении, мои лопатки приклеиваются к холодной композитной поверхности, пока крупное, мускулистое тело вдавливает меня в пол.

Я моргаю, глядя на свет ламп катка, льющийся через открытую дверцу; в уголке глаза поблескивает лед, плечи пульсируют от боли.

И… пульсирует кое-что еще.

Твою ж мать.

Меня нужно сдать на клинические исследования, потому что я только что грохнулся на задницу, меня переехал полузащитник, замаскированный под хоккеиста, и теперь мой член… возбужден?

Это было бы пиком комедии, не играй я лично главную роль в психологическом хорроре.

Маркус поднимает голову и — еб твою мать — онблизко.

Настолько, что его лицо могло бы прирасти к моему шлему. Вместо воздуха я вдыхаю его аромат — кедр, кожа, что-то болезненно маскулинное.

А мой членноет.

Ого. Это мы уже перешли на новую территорию безумия, при том, что я и так функционирую на клиническом базовом уровне нестабильности, как любит напоминать бабушка.

Потому что ничего из этого не сходится. Вот серьезно. Я люблю женщин. Я ходячая гиперсексуальная катастрофа — спасибо дерьмовому прошлому, ну, или так говорит доктор Фенвик. Ялюблю секс.

Люблю трахаться, связывать, кувыркаться всю ночь, пока двигаться не смогу.

Так что да, логично, что мой член — та еще шлюха. Это его базовые настройки. Но нелогично, что эти шлюшьи замашки активируются передМаркусом.

Он даже близко не девчонка. И даже близко не мягкий. Сплошные резкие линии, точеная линия челюсти, хищный взгляд и мышцы, которые прямо сейчас выбивают из меня весь дух.

Все в нем пахнет и ощущается безошибочно мужским — глубоким, грубым и бескомпромиссно маскулинным.

Не мое привычное блюдо. Даже не из моего меню.

— Слезь с меня, — говорю я и тут же сжимаю губы, потому что голос звучит тихо, почти мягко — совсем не так резко, как я планировал.

Маркус тянется ко мне, и каждая мышца в моем теле напрягается, когда он снимает с меня шлем. Стуки, с которыми тот ударяется о панели, звучат абсурдно громко в этой тишине.

Как и все остальное.

Мое дыхание.

Его.

Глубокие, громкие вдохи, от которых оргстекло запотевает, словно мы оказались заперты в нашем собственном кошмаре.

— Привет, — тянет он, проводя указательным и средним пальцами по моей щеке, медленно и непристойно, останавливаясь у заживающей ранки на моем рту. — Я тебя здорово приложил на днях, да?

Я стискиваю зубы.

— Жить надоело?

— Не особо, — по его голосу пробегает низкая вибрация, а глаза темнеют в тон ей. — Мне нравится моя метка на тебе.

— И мой кулак в твоей роже тебе тоже понравится.

— Уже нравится.

Все его внимание сужается до пальцев, очерчивающих черты моего лица: щеку, нос, уголок рта. Его взгляд падает туда же, и меня пронзает резкая, знакомая вспышка дискомфорта.

Как когда он трогал меня.

Все начинается с покалывающего беспокойства, а затем полосует грудь скрытыми лезвиями — глубже, чем все, что Ленин когда-либо делал со мной своим железным кулаком.

— А вот что мне не нравится, — бормочет Маркус, склоняя голову набок. — Так это синяки на твоем красивом лице.

Он проводит большим пальцем по моей челюсти.

— Я больше его не трону. Как бы сильно ты не напрашивался.

В горле встает тяжелый ком, стягивая все внутри.

Почему это ощущается… блять… такинтимно?

Я это ненавижу. Я его ненавижу.

— Больше никогда не позволяй калечить твое лицо, — шепчет он, направляя мою челюсть в свою ладонь.

— Что я делаю со своим лицом — не твое собачье дело.

— Больше никогда, — его хватка твердеет, а голос намеренно грубеет. — Это ясно?

По спине пробегает дрожь, и я категорическиотказываюсь ее анализировать. Ей путь записан прямиком в кладовую, к остальным моим психологическим скелетам.

— Если закончил, слезь с меня нахрен, — огрызаюсь я, вот только в голосе все равно нет должной жесткости — что крайне тревожит. Хотелось бы накатать жалобу на собственные голосовые связки.

И, к слову, о жалобах, мой несовместимый с жизнью член — следующий в списке.

— Закончил? — его губы зависают в считанных сантиметрах от моих, между нами пышет жар. — Потому что я только начинаю, малыш.

Я хлопаю рукой в перчатке по его рту прежде, чем он успевает сократить расстояние.

— Только попробуй поцеловать меня, и я перережу тебе глотку, искупаюсь в твоей крови и перекрою твою рожу так основательно, что родная мать труп не опознает.

Он опускает мою руку с бесячим спокойствием, его пальцы скользят с моего подбородка на шею, задерживаясь на кадыке, словно это кнопка, которую он хочет нажать.

— Это твое представление о грязных разговорах? — бормочет он. — Мне начинает нравиться.

Я сглатываю — очень тяжело, — потому что он продолжает поглаживать кончиками пальцев мой кадык. Какой вообще мужик трогает кадык другого мужика, будто текстуру проверяет?

Маркус, судя по всему.

И, разумеется, именно в этот момент мой мозг решает отвлечься на татуировку в виде цепи, вьющуюся по его шее и выглядывающую из-под воротника рубашки, словно предупреждающая этикетка.

Его рука скользит ниже. Хватка на моем запястье смещается на бедро, подбираясь под джерси и компрессионную футболку, пока его большая горячая ладонь не ложится на мою влажную кожу.

Тошнота скручивает внутренности в ту же секунду, как он касается татуировки на моем бедре. Каждое движение его руки по моему боку, по мышцам, которыми я обычно хвастаюсь, затрудняет дыхание.

Блять.

Вот почему я никому не позволяю себя трогать. Это будит демона, которого я зарыл глубже всех — меня семилетнего.

Кожа ощущается неправильно. Слишком натянутой. Он не делает мне больно, но мое тело этогонепонимает: оно каменеет, покрываясь гусиной кожей. В голове стоит белый шум, горло перехватывает, и я не могу дышать.

Маркус не должен видеть, как я распадаюсь на кусочки и задыхаюсь, как маленькая сучка.

— Сделай мне больно.

Слова вылетают изо рта раньше, чем я успеваю их остановить.

Его рука замирает на моих ребрах, пальцы слегка вдавливаются в кожу, а взгляд впивается в мой.

— Больно?

— Да. Как в прошлый раз. Врежь мне, — я выдавливаю улыбку, хрупкую, как стекло. — Мы оба знаем, что ты этого хочешь.

— О, еще как хочу, — его лицо мрачнеет от тени. — Но я же сказал. Это лицо слишком ценное, чтобы его портить.

Тошнота снова подкатывает к горлу, и я хочу проклясть его до седьмого колена, но наружу вырывается лишь:

— Тогда ударь куда-нибудь в другое место.

— В другое место? — в нем вспыхивает опасный огонек. — Ты уверен?

— Т-только не по члену.

— Ты сейчас заикнулся? — его губы приоткрываются, сквозь напряжение прорезается восторг. — Очаровательно.

— Да пошел ты.

— Твое желание — закон, малыш.

Я жду, что он ударит меня в грудь или в живот — где я смогу стерпеть боль, от чего, возможно, даже кайфану, — но вместо этого Маркус встает.

От потери тяжести его тела холодный сквозняк штрафного бокса пробирает меня прямо до костей.

Маркус выглядит чертовски огромным. В боксе и так едва хватает места для двух лежащих здоровенных хоккеистов, а когда он нависает надо мной, его и будто нет.

Прежде чем я успеваю понять, что он, черт возьми, задумал, он хватает меня за талию и переворачивает. Я падаю на колени, пытаясь удержать равновесие, стоя лицом к скамейке.

Когда пытаюсь развернуться обратно к нему, его ладонь впечатывается мне в затылок и вжимает голову — и половину груди — в скамью.

Вспышка боли пронзает тело, и мой член пульсирует еще сильнее, что сейчас уже просто нелепо.

Абсолютный абсурд.

Это настолько оскорбительно, что я всерьез подумываю о самоубийстве, чтобы отмыться от этого позора.