Он прищуривается.

— И в чем подвох?

— Почему ты думаешь, что здесь есть подвох?

— С тобой он есть всегда.

— Ты довольно быстро меня изучил. Я знал, что ты мне понравишься, — я искренне улыбаюсь, и он хмурится. — Но тебе придется дать мне кое-что взамен.

— Я уже подарил тебе несколько синяков и вот эту рану, — он вздергивает подбородок в направлении моего виска, скалясь. — Этого тебе было мало?

— Именно потому, что ты избил меня, а я все равно тебе помог, ты должен мне отплатить.

— Ты мнене помогал. А избил я тебя потому, что ты мне угрожал, мудак. Мненикто не смеет угрожать.

— Принял к сведению. Больше не повторится.

Кажется, это застает его врасплох, потому что он пялится на меня так, словно я инопланетянин.

— И все же ты должен мне что-то предложить взамен, — говорю я, когда он продолжает пялиться, едва заметно прищурив глаза.

— Звучит как угроза.

— Угроза — это если бы я ставил тебе ультиматум. А я просто высказываю невинную просьбу.

— Невинную, — он усмехается. — Пиздеж.

— Ну, настолько невинную, насколько ты сам того захочешь.

Он закатывает глаза, издавая это милое тихое ворчание. Боже, он такой, блять, красивый и вредный.

Думаю, именно поэтому я из кожи вон лезу, чтобы бесить его. Услышать этот хриплый голос, чья глубина отдается прямо у меня в члене.

А еще с ним весело играть.

— Выкладывай, — говорит он. — Чего ты хочешь?

— Ты знаешь, чего я хочу, — я делаю шаг к нему, понизив голос.

Он не сбегает от меня, как в прошлый раз, что, как по мне, уже прогресс.

Я приручаю дикого мустанга, мучительный шаг за шагом.

— Нет, не знаю, — его голос звучит грубее, и эти глубокие нотки вибрируют на моей коже.

— Уверен? — я останавливаюсь, когда мои ботинки касаются его голых пальцев на ногах, и наклоняюсь настолько близко, что вдыхаю нотки океана с его кожи, но не прикасаюсь.

И блять.

Чертов ад, он пахнет искушением и плохими решениями, завернутыми в красивую кожу.

Я могу разглядеть крапинки темно-зеленого в его глазах, смешивающиеся с более светлым оттенком, как поэтическое искусство, на которое люди могут пялиться часами и ничего не понимать. Его ноздри раздуваются, и я чувствую тепло его прерывистого выдоха на своем языке.

Вот где я хочу его ощущать.

На своем, блять, языке.

Всего лишь попробовать.

Один раз.

Моему плану такая мелочь не навредит.

Пространство между нами будто наэлектризовано, и мне требуется вся моя гребаная сила воли, чтобы не впиться губами в его слегка надутые губы. Я бы вонзил зубы в эту мягкую плоть и укусил ее, а потом затянул бы в рот, пока он не отпечатался бы в моей душе.

— Перестань так на меня смотреть.

Его дрожащий голос — музыка для моих ушей. Он тоже не может этому сопротивляться. Знаю, что не может. Потому что вместо того, чтобы умничать, как обычно, он сейчас выглядит слишком серьезным.

Я придвигаюсь ближе, потому что не могу сдержаться. Он стоит на месте, выглядя как грех в человеческом обличии, и я готов нырнуть в него с головой.

— Как?

— Будто собираешься меня поцеловать. Даже недумай об этом.

— Для тебя это слишком по-гейски?

Он толкает меня локтем в грудь, не особо вкладывая в это силу, мой очаровательный принц-в-отрицании.

— Я сказал. Не надо.

— Ладно, — выдыхаю я, хотя мои губы выказывают свое явное недовольство, что я даже не попытался его сожрать.

Мои мышцы болезненно сжимаются, дрожа от жестокого усилия сдержаться.

Мне должно быть плевать на его границы, но почему-то эффект обратный.

Потому что в последний раз, когда я перешел черту, у него были мертвые глаза, которые я больше никогда не хочу видеть.

Престон моргает, глядя на меня, а затем щурится.

— Правда?

— Правда.

— Ты все еще слишком близко, — бормочет он, продолжая твердо упираться рукой мне в грудь, хотя он и не толкает, а просто сохраняет дистанцию.

— Потому что я жду, когда ты угадаешь, чего я хочу.

Он сглатывает, и его кадык дергается вверх-вниз от этого движения. И блять.

Чертово пекло.

Все мое существо вспыхивает, гудя от потребности его сожрать, вонзить зубы в его горло.

Пометить его.

— Сделать мне больно?

Вопрос звучит тихо, слишком тихо, — я бы не смог его услышать, если бы не забрался так глубоко в его личное пространство, что мы дышим одним воздухом.

И черт бы все побрал.

Неуверенность и ожидание, сквозящие в его словах, заставляют мой член пульсировать.

Да пошло оно все.

В мгновение ока я хватаю его за затылок, разворачиваю и впечатываю в шкафчик рядом с его открытым, и звук скрежещущего металла разносится в воздухе.

Он слишком удивлен, чтобы сопротивляться. Разве что тихий вздох вырывается у него изо рта, когда я прижимаю его к поверхности, надежно обхватив рукой за затылок, но не душа.

Я раздвигаю его ноги своим коленом и опускаю ладонь ему на задницу. Грубо.

Несмотря на то, что он все еще в боксерах, шлепок отдается эхом в воздухе, и Престон издает приглушенный стон.

Вернее, он вонзается зубами в губу, чтобы заглушить его.

Оттянув резинку его боксеров, я просовываю руку внутрь и разминаю упругие, но почему-то мягкие мышцы.

Мой голос опускается до грубого рыка, когда я говорю прямо ему на ухо:

— Хочешь, чтобы я сделал тебе больно, малыш?

— Разве не этого хочешьты?

Мне нравится, как его голос становится придыханным, когда он возбужден. Мой принц — воплощение гребаного искушения.

А я не святой.

— Я не об этом спрашивал, — я стягиваю его боксеры до середины бедер и наношу три последовательных удара по ягодицам.

Стон срывается с его губ, все еще приглушенный, и это меня раздражает.

Он делал так же и в прошлый раз, не давая мне нормально расслышать его звуки удовольствия.

Но, по крайней мере, позволил мне слушать его, когда умолял и нес всякий бред, находясь на грани того, чтобы взорваться прямо мне на руку.

Возможно, именно это мне и нужно. Снова подтолкнуть его к краю. Повторить тот момент.

Вытащить из него эту несдержанность, даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Ответь на вопрос, Престон, — я поглаживаю его задницу там, куда только что ударил, и он немного напрягается.

Странно, что он принимает боль с распростертыми объятиями, но стоит мне проявить нежность, как ему это совершенноне нравится.

Кто причинил тебе боль, моя игрушка?

Ктопосмел причинить боль моей игрушке?

— Какой вопрос… — он замолкает, выглядя как мое личное, блять, произведение искусства: щеки красные, рот приоткрыт, и он настолько переполнен желанием, что, я уверен, если бы коснулся его члена, он бы уже стоял по стойке смирно.

— Я спросил, хочешь ли ты, чтобы я сделал тебе больно.

Он поджимает губы, медленно замыкаясь в своей голове и удерживая на месте эту стену, которую я, блять, разрушу до основания.

Я отпускаю его и отступаю назад, создавая дистанцию, которой я совершенно точно не хочу.

И на мгновение любуюсь видом отпечатков моих рук на его светлой коже.

Чтоб меня.

В прошлый раз я не успел толком его разглядеть, учитывая его рвение сбежать и все такое, но он так чертовски красив с моими синяками.

Животная потребность оставить на нем метку навсегда поднимает свою голову.

Взять его.

Обладать им.

Сделать его своим.

Я подавляю эти мысли, пытаясь затолкнуть их обратно, потому что они абсолютнонелепы.

Я не хочу владеть другими, особенно таким неуловимым говнюком, как Престон.

— Почему ты остановился… — он смотрит на меня в ответ, но обе его руки все еще упираются в шкафчик, а ноги раздвинуты, словно у очень хорошего мальчика.

Вид его боксеров, натянутых между бедер, настолько, блять, эротичен, что я хочу трахнуть его прямо здесь и сейчас.

Вонзить свой член ему в задницу и заставить принять мои толчки, слушать его стоны и мычания, пока я буду трахать, трахать итрах …