И во всей этой реакции что-то не дает мне покоя.

Недавало.

Потому что я четко положил конец этому фарсу.

Ну, во всяком случае, попытался.

Потому что Престон просто так мне это с рук не спустит. Во-первых, несмотря на свой беззаботный образ и юмор, который он носит как броню, он тот еще помешанный на контроле психопат. А значит, не позволит, чтобы именно я поставил точку в наших конченных, больных взаимоотношениях.

Во-вторых, и это самое главное, он врет, что только я в нем заинтересован. Он явно с нетерпением ждет наших ночных встреч, учитывая его красочные сообщения с угрозами за несколько дней до них. Это, так сказать, его своеобразный вид прелюдии.

Ему также нравится, когда я вжимаю его в шкафчик и заставляю принимать мой член, даже если ему до сих пор заметно некомфортно от любой формы ласки и нежности после секса.

Он стонет, ахает и шепчет самые пошлые слова, когда я шлепаю его или отсасываю, но потом начинает извиваться и пытаться вырваться из моей хватки, стоит мне попытаться помассировать его покрасневшую кожу или нежно погладить.

Не говоря уже о том, что он до сих пор с некоторой опаской относится к тому, что я ласкаю его задницу пальцами. Я делаю это регулярно и настойчиво, чтобы он привык, нашептывая ему вещи вроде «Тебе нужно вместить мои пальцы, чтобы ты смог принять мой член», или «Твоя тугая дырочка создана для меня, да?», или «Расслабься для меня, малыш, дай мне тебя растянуть».

И хотя сейчас ему это, кажется, нравится, я не уверен, что смогу зайти дальше. Я безумно хочу трахнуть его жестко и без презерватива, кончить в него так глубоко, чтобы ни один другой член больше никогда к нему не приблизился. Мне стоит невероятных усилий не присвоить себе его тугую маленькую дырочку, особенно когда он сжимается вокруг моих пальцев.

Но мне пришлось заставить себя сбавить обороты.

Порой он и правда ведет себя как раненый зверек, шарахаясь от малейшего намека на перемены.

На днях, после того как он кончил мне в горло и с полуприкрытыми глазами наблюдал, как я глотаю его сперму, он отвел взгляд и нерешительно произнес:

— Лучше перестань мне отсасывать, если надеешься, что я отвечу тем же.

— Думаешь, я отсасываю тебе только ради того, чтобы ты отсосал мне в ответ?

— Не знаю. А разве нет? Из нас двоих гей не я. В любом случае, я никогда не встану на колени и не возьму твой член в рот.

— Откуда такая категоричность?

— Этого не будет, и точка.

Затем он пулей вылетел оттуда, подтвердив мою небольшую теорию.

Престона вполне устраивает, что всю работу делаю я, но он явно чувствует себя не в своей тарелке, когда я прошу его о чем-либо.

Даже когда он держал в ладони наши члены тогда в переулке, ему будто было не по себе.

Вероятно, потому что всю свою жизнь он был натуралом, и перспектива прикоснуться ко мне заставляет его в полной мере осознать смену своей ориентации.

А может, ему просто не нравится ко мне прикасаться.

В любом случае, мне пришлось отдалиться от него, потому что он слишком уж освоился в своих играх «тяни — толкай». Но я также понимаю, что Престон не из тех, кто будет сидеть сложа руки и ничего не делать.

Скорее всего, он подождет окончания завтрашнего матча.

Что именно он вытворит, я не знаю. Может, снова устроит погром на моей арене.

С тяжелым вздохом я заканчиваю тренировку, собираю вещи и иду в душ.

Выходя из здания, я замираю на парковке, когда в нос ударяет запах горючего. Я поднимаю голову, и мои глаза расширяются, пока языки пламени медленно, но верно взмывают в небо.

Мой мотоцикл горит.

А прямо перед ним на бетоне чем-то похожим на кровь выведена фраза.

Я уничтожаю то, что не могу заполучить.

Наш дом в Стантонвилле не особо роскошный, но в нем два этажа и небольшой садик, где мама сажает свои любимые цветы.

В детстве мы часто переезжали из одной съемной квартиры в другую, пока мама не смогла позволить себе взять ипотеку на этот дом, когда мне было около шести.

Каждые выходные она сама делала ремонт, а я с годами помогал ей, чтобы сделать этот дом по-настоящему нашим.

После школы у меня была возможность жить в общежитии Университета Стантон-Ривер, но я не мог оставить маму одну. По крайней мере, пока. Она все равно в основном работает ночью, так что я так-то мог кого-то сюда приводить. Я просто сам этого не хочу. Не доверяю этим ублюдкам из команды — они запросто могут нарушить тот идеальный порядок, который мы с мамой поддерживаем в нашем доме.

Большую часть моей жизни этот маленький домик был моей крепостью. Местом, куда я возвращаюсь, когда мне нужно отключиться от внешнего шума или внутренней пустоты.

Иногда после ранней тренировки меня встречает аромат блинчиков. В другие дни — запах гари от испорченного мексиканского блюда, рецепт которого мама узнала от миссис Родригес, нашей соседки.

Поскольку миссис Родригес часто сидела со мной в детстве, и я постоянно крутился у нее на кухне, готовить блюда мексиканской кухни у меня получается лучше, чем у мамы.

Миссис Родригес говорит, что лучше ей сосредоточиться на спасении жизней, и в этом есть доля правды.

Мама — потрясающая мать, медсестра, садовод и отлично делает ремонт, но готовит она действительно не очень. Поэтому я рад, что могу снять с нее хотя бы эту ношу.

Сегодня я возвращаюсь домой именно с этой мыслью.

Я как вкопанный замираю на месте, заметив на нашей подъездной дорожке нелепо блестящую дорогущую машину с ухоженным шофером внутри. Я крепче сжимаю ремень спортивной сумки, увидев, что припарковано прямо рядом с ней.

«Ducati Panigale V4 SP2». Глянцево-черный, с колесами из углеродного волокна, отражающий свет с крыльца словно лезвие. Он выглядит скорее как статусный экспонат. Мотоцикл, созданный для коллекционеров, которым важны понты, а не технические характеристики.

После того как три дня назад сгорел мой мотоцикл, подобная штуковина должна вызывать у меня интерес, но это всего лишь пустая оболочка.

Едва бросив на него взгляд, я захожу в дом. Сняв обувь, оставляю сумку у двери.

Шаги мамы эхом раздаются в ставшем вдруг гнетущим воздухе нашего дома, прежде чем она останавливается передо мной. Я наклоняюсь, чтобы она могла поцеловать меня в щеку.

Удивительно, какой миниатюрной она стала по сравнению со мной, хотя в детстве казалась мне настоящим щитом от всего мира.

Полагаю, потому что теперь именно я должен защищать ее, а не наоборот.

И хотя в уголках ее глаз появились возрастные морщинки, она выглядит все так же. Короткие черные волосы до плеч, большие выразительные карие глаза, которые всегда отражали этот мир в ярких красках.

— С возвращением, милый.

— Привет, мам, — я бросаю взгляд поверх ее головы. — У нас незваные гости?

— Он сказал, что хочет сделать тебе подарок, — она гладит меня по руке. — Я знаю, как сильно ты любил тот мотоцикл, и, хотя ты толком ничего мне и не рассказал, я понимаю, что его потеря сильно сказалась на тебе.

Мама думает, что его угнали, а не сжег какой-то эмоционально парализованный мудак.

— Значит, ты рассказала отцу? — спрашиваю я.

— Вроде того? В общем, он пригнал этого монстра, что стоит на улице.

— Спасибо за заботу, но мне не нужны его подарки.

— Маркус, — она вздыхает. — Он твой отец. Ты можешь принять его деньги.

— Я думал, ты говорила, что они нам не нужны?

— Ну, да, но тебе придется очень долго и много работать в этой автомастерской, чтобы позволить себе новый мотоцикл. Так что просто воспользуйся его внезапно проснувшимся чувством вины. Разве ты не любишь мотоциклы?

— Только не этот.

Она хмурится, но я улыбаюсь, обнимая ее за плечи.

— Давай выставим этого незваного гостя, и я приготовлю нам что-нибудь поесть.

Мама тепло улыбается, пока мы идем в гостиную.

Отец сидит на диване, закинув руку на спинку и скрестив ноги, со скучающим видом уставившись в телефон.

Этот человек совсем не изменился. Нечитаемое выражение лица. Холодные, бездушные глаза, невозмутимый вид.