Нет, возможно, я бы так и сделал несколько месяцев назад, но у моего члена, кажется, развилась хроническая болезнь под названием Маркус.

— Эй, то было другое, — я ударяю Джуда кулаком в грудь. — С этой телкой как раз и разговаривала по телефону любовница Сатаны, когда я был ребенком. Она смеялась и злорадствовала, что держит меня на коротком поводке, и говорила, что я раздражающе прилипчивый. Мне нужно было свести счеты, а ты меня знаешь. Я взимаю свои долги.

— Ценой того, чтобы громила твоего отца избил тебя практически до полусмерти? — спрашивает Кейн.

Я пожимаю плечами.

— Это стоило того ужаса и отвращения на лице любовницы Сатаны.

— С Осборном это того не стоит, — говорит Джуд.

— Расслабься. Ты ведешь себя как императрица драмы.

— Королева драмы, Прес.

— Я повысил твой статус. Не за что.

Он качает головой, но перестает ворчать, и мы заканчиваем отработку нескольких упражнений. Затем едем домой, к Джуду, конечно же. По крайней мере, мы вдвоем — Кейн кинул нас, чтобы поехать к своей девушке.

Джуд следит за тем, чтобы я выпил таблетки от бессонницы, потому что я действительно не могу без них засыпать. Ни разу с самого детства.

Потому что когда-то я всю ночь не спал, ерзая в постели, неконтролируемо дрожа, пока ужас сдавливал мне горло в темноте.

Единственная передышка исходила от светящихся звезд, которые смотрели на меня сверху вниз, пока я ждал.

И ждал.

И еще ждал.

Минуты казались часами, а часы — днями, пока я лежал, прислушиваясь, не раздастся ли этот ни с чем не сравнимый скрип двери.

Приглушенные шаги.

Глубокие, резкие вдохи.

Теперь, когда смотрю в темный потолок после того, как Джуд закончил быть моей сиделкой на ночь, я все еще жду, что дверь откроется.

Что этот скрип прорежет мой конченный мозг и вызовет бунт эпических масштабов.

Неважно, что я сплю только с полностью запертой дверью и что я дал ключ только трем людям на случай чрезвычайной ситуации: Джуду, Кейну и отцу.

Если не они, то я лучше сдохну.

Заперта она или нет, мне все равно снятся кошмары о том, как дверь в мою детскую со скрипом открывается и монстр поднимает свою голову.

Он пугает даже моих друзей в темноте, — маленькие звездочки, которые начали разговаривать со мной, потому что им было меня жаль.

Я ненавижу ночь.

Ненавижу лежать в постели в ожидании сна.

Не уверен, как можно ненавидеть что-то настолько естественное.

Я всегда чувствую, что вот-вот выпрыгну из собственной кожи от дискомфорта. Не имеет значения, на каком матрасе премиум-класса или шелковых простынях я лежу. Какие благовония или диффузоры Джуд религиозно скупает и ставит в моей комнате. Он вечно ведется на пропаганду о какой-нибудь херне, которая «научно» помогает уснуть — сейчас у моей кровати испаряет лавандовый диффузор.

Это всегда худшая часть моего дня.

Я лучше позволю Ленину избить себя до полусмерти, чем это.

Боль лучше, чем беспомощность.

Но боль, к сожалению, не бесконечна.

Мой телефон вибрирует на тумбочке, возвращая меня в настоящее.

Я поворачиваюсь на бок и проверяю его. Та самая хроническая болезнь, от которой мне нужно найти лекарство, сжимает мне грудь, когда я читаю сообщение.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Снова будем игнорировать друг друга?

Я смеюсь. Да, возможно, я не отвечал на его сообщения с той ночи. И что? Вообще-то, это он меня заблокировал и строил из себя недотрогу.

Поэтому и должен был поплатиться.

А еще я понятия не имею, что теперь делать с этим паразитом.

Особенно после его сообщений в ту ночь.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Ты в порядке?

Джуд забрал тебя, и ты на удивление не сопротивлялся, пока он носился вокруг тебя, так что рискну предположить, что у тебя все прекрасно.

Увидимся перед следующей игрой. Нам нужно поговорить.

Намне о чем разговаривать. Пшик. Ничего.

Мы не друзья. В лучшем случае можем быть партнерами для секса, и емунужно это принять.

Мой телефон снова вибрирует.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Если не ответишь, я буду считать, что ты ведешь себя как робкая девственница после того, как так жадно поцеловал меня на том утесе.

Я

Я НЕ жадно тебя целовал.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Уверен? А то выглядел так, словно был готов выпрыгнуть из собственной кожи. Такую страсть трудно подделать.

Я

Могу дать тебя контактик психотерапевта, чтобы он разобрался с твоим патологическим уровнем бреда.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Или можешь просто признать, что тебе понравилось целовать меня.

Я

Бывало и получше.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

С кем?

Я

Не твое дело.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Черта с два ты посмеешь нести эту чушь, что это не мое дело, после того как сказал, что кто-то другой целуется лучше меня, Престон. Спрошу еще раз. Кто это был?

Я

Действительно хочешь знать?

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Да.

Я

Ох, что ж делать, что ж делать… Ну, а я решил, что тебе об этом знать необязательно.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Престон.

Я

Да, Маркус?

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Говори, иначе будут последствия.

Я

О нет, мне начать дрожать от страха сейчас или записать это в список дел на потом?

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

В следующий раз, когда увижу тебя, сделаю твою задницу настолько красной, а член — твердым, что ты будешь умолять меня кончить, а я тебе не позволю.

Я

Смело с твоей стороны предполагать, что следующая наша встреча состоится. Тебе придется умолять меня об этом в течение трех рабочих дней.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Мы опять играем в эту игру? Хочешь, чтобы я тебя снова в чс кинул?

Даю тебе три секунды, Престон. И как только я снова тебя заблокирую, пути назад уже не будет.

Я

Пошел ты.

На следующий день я еду в Стантонвилль.

Секундочку! Да, игры завтра нет, и мне нет необходимости видеться с этим ублюдком Маркусом, но ядолжен был.

Потому что онпосмел отправить подаренный мною мотоцикл обратно.

Рано утром Хейз сказал, что его доставили в особняк Армстронгов, из-за чего отец, как обычно, нахмурился и спросил Хейза, увлекаюсь ли я теперь мотоциклами.

Ни хрена подобного. Но после занятий я погнал на этом байке в самый Стантонвилль из-за одного мудака.

Я паркуюсь за углом, скрывшись за изрисованной граффити стеной напротив мастерской, где он работает.

Новый для меня опыт, поскольку я никогда в реальной жизни не видел механиков. Что? Не я латаю свои тачки.

Маркус в мастерской совершенно один, наполовину погребенный под каким-то дерьмовым седаном, в то время как рядом стоит длинноногая брюнетка в узких джинсах и говорит что-то, чего я не слышу из-за проносящихся по улице машин.

Вскоре он выскальзывает из-под тачки — которую давно пора сдать в утиль — и вскакивает на ноги.

Мои мысли как бы спотыкаются сами о себя и умирают.

Потому что, что за чертовщина на немнадета?

Нет, глаза у меня на месте, но как, черт возьми, такая простая вещь можеттак выглядеть?

На Маркусе этот темно-синий комбинезон механика, вот только верхняя его часть болтается вокруг его талии, а на груди черная майка без рукавов, которая плотно облегает твердые, рельефные кубики его пресса.

Его плечи кажутся шире, а руки измазаны машинным маслом, и это должно выглядеть неряшливо, но почему-то лишь делает его похожим на каменную статую.

Которую разукрасили для фотосессии или типа того.

Мазок скользит по его предплечью, еще один на челюсти, как будто их специально так нанесли.

Он медленно, нарочито вытирает руки тряпкой, его предплечья напрягаются при каждом движении. Мышцы перекатываются под кожей так, словно прекрасно осознают, что я на них пялюсь.

Нет. Я уже буквальнотаращусь, полностью захваченный этой сценой без моего на то согласия.

Мягкое свечение послеполуденного солнца падает на него под углом, цепляясь за резкую линию скулы и шрам, пересекающий его правую бровь. Который, по идеи, должен запятнать его внешность, но вместо этого заостряет ее во что-то незаконно привлекательное.