— Нет. Я не хочу, чтобы ты был вкусным или чтобы с тобой было такхорошо, — он судорожно выдыхает мне в губы. — Это морочит мне голову.

— Отлично. Потому что на меня ты влияешь так же.

— Чепуха. Тебе уже нравятся парни, они тебя привлекают, но это… — его подбородок дрожит, а глаза наполняются таким глубоким ужасом, что это полосует меня по груди. — Этоне я. Яотказываюсь испытывать влечение к парню.

— Но это так, Престон. Твой член уже устраивает мне стоячие овации под этим полотенцем всего лишь после обыкновенного поцелуя. Тыхочешь меня, да настолько, что изо всех сил пытаешься с этим бороться. Если бы ты меня не хотел или испытывал ко мне хоть малейшее отвращение, такой гордый и язвительный человек, как ты, ни за что бы не позволил мнетак к себе притрагиваться, — я сильнее вжимаю пальцы в его челюсть. — Твоя внутренняя гомофобия начинает меня пиздец как бесить и раздражать. Я уже согласился держать все в тайне ради тебя, но не собираюсь терпеть твои приступы отрицания каждый раз, когда мы целуемся и тебе это нравится, усек?

Кажется, мне мерещится вспышка боли в его радужках, но она быстро исчезает. Его губы сжимаются, ямочки прорезают щеки, когда он отталкивает меня.

— Не разговаривай со мной в таком тоне.

Я склоняю голову набок

— В каком таком тоне?

— Как будто ты меня поучаешь.

— Ничего подобного. Всего лишь выстраиваю свои границы, как и ты несколько часов назад, — я скрещиваю руки на груди, выпрямляясь. — Если ты требуешь, чтобы я снова забился ради тебя в чулан, жил на задворках и в тени, словно делаю что-то плохое, то я имею полное гребаное право требовать, чтобы ты разобрался со своим отрицанием. Я не прошу тебя вешать ярлыки или совершать каминг-аут, если тебе от этого некомфортно, но я не стану терпеть твои закидоны только потому, что хочу тебя трахнуть, Престон.

Какое-то время он стоит неподвижно, покусывая уголок губы, затем отпускает его и со шумом выдыхает.

— Мы не можем показывать свои отношения на людях, иначе «Венкор» меня убьет.

— Отец уже рассказал мне про всю эту чушь.

— Тогда ты знаешь, что геев в организации наказывают смертью. Это не сулит ничего хорошего нам обоим, если ты когда-нибудь планируешь стать ее членом.

— С чего ты взял, что я туда полезу?

— Джуд сказал, что твой отец дал тебе время до конца года, чтобы перейти на его сторону, разве нет?

Я прищуриваюсь. Откуда Джуд это знает? Но, с другой стороны, это и не важно.

— Мой отец может говорить все, что угодно. Но это не значит, что я буду выполнять его приказы.

Он хмурится, сводя брови, отчего еще одна капля воды скатывается по его щеке.

— Ты от этого только пострадаешь.

Я подавляю улыбку.

— Звучит так, будто ты за меня переживаешь.

Он усмехается и всплескивает рукой.

— Мечтай. Просто не хочу получить психологическую травму от вида твоей крови.

— Как скажешь.

— Ясерьезно. В любом случае, я уж точно не хочу подыхать от руки собственного отца, — он пожимает плечами. — Вот почему мы не можем встречаться открыто.

— Хорошо, но это не объясняет твое поведение, когда мы остаемся наедине.

Ему становится явно не по себе, он потирает шею ладонью и прикусывает уголок губы.

— Для меня все это в новинку, и я к такому не привык.

— Хочешь сказать, со временем станет лучше?

— Наверное, — он опускает руку, а затем направляется прямиком к двери, прежде чем я успеваю его остановить.

Я со вздохом провожу рукой по лицу.

Престон Армстронг — самый сложный, блять, случай, с которым мне когда-либо приходилось иметь дело.

И вопреки самому себе я просто продолжаю спускать ему все с рук.

У меня есть четкие границы, но стоит ему посмотреть на меня с этой уязвимостью в глазах, как все мои возражения тут же испаряются.

Выключив воду, я иду за ним в свою комнату и вижу, как он натягивает свитер; джинсы он уже надел.

Кашемировая ткань облегает его мышцы, словно карта, на которой я до безумия хочу потеряться, облизать каждый сантиметр, отметить каждый изгиб.

Он вытирает волосы полотенцем, одновременно проверяя телефон, а затем начинает что-то печатать со сверхзвуковой скоростью.

А я наблюдаю за каждым его движением, — как расслабляется его лицо, как приподнимаются уголки губ вместе с ямочками.

По крайней мере, сейчас он больше похож на самого себя, а не на того призрака в ванной.

Я прислоняюсь к дверному проему, скрестив руки на груди.

— Кому пишешь?

— Джуду, — отвечает он, не глядя на меня, пока легкая улыбка трогает его губы.

Опять Джуд.

Вечно этот Джуд вьется вокруг него, как ебучая назойливая муха.

— Зачем ты пишешь Джуду в два часа ночи?

— А не могу? Мы живем вместе, — он все еще сосредоточен на телефоне, совершенно не замечая, какой пожар разожгли его слова.

Конечно, я знаю, что они живут вместе — что мне, к слову, всегда не нравилось, — но впервые я ненавижу этот факт с такой силой, что просто сгораю от этой ненависти.

Я шагаю к нему, выхватываю телефон из руки и держу так, чтобы он не смог до него дотянуться.

Престон свирепо смотрит на меня.

— Что ты, блять, делаешь? Верни мне телефон.

— Сначала поешь.

— Что?

— Ты не ужинал.

Его губы приоткрываются, но он прочищает горло.

— Все нормально, я перекушу, когда буду у Джуда.

— Я уже все приготовил, — я стараюсь сохранять спокойствие, но мой голос становится ниже, выдавая мое крайнее раздражение из-за этого гребаногоДжуда. — Поешь перед уходом.

Я сую его телефон к себе в карман и иду на кухню, не дожидаясь его.

Он шагает следом, ворча себе под нос, что на самом деле не так уж и голоден.

Престон садится за кухонный стол, осматривая помещение, пока я достаю заготовки, которые сделал ранее.

Здесь он выглядит совсем иначе. Казалось бы, да, он явно не вписывается в подобное место, но дело не в этом.

Просто сейчас в нем есть что-то беззащитное.

Его влажные волосы небрежными прядями спадают на лоб, некоторые лезут в глаза. Уверен, это раздражает, но он их не убирает.

Выпрямляется, вытягивая шею, чтобы посмотреть на меня.

— Дома всегда готовишь ты?

— В основном. Готовлю ужин, чтобы мама могла разогреть его на обед.

— Твоя мама все время работает в ночные смены?

— Чаще всего да, — я выкладываю начинку на тортилью. — Когда я был младше, она выбирала ночные смены, потому что за них хорошо платили и днем она могла проводить время со мной, но теперь это просто вошло в привычку.

— А с кем… — он прочищает горло, когда его голос становится хриплым. — С кем ты оставался по ночам?

— С миссис Родригес, нашей соседкой. Раньше она была директором моей начальной школы, — я улыбаюсь, когда в воздухе раздается шипение тортильи на сковороде. — А еще она научила меня правильно готовить блюда мексиканской кухни.

— И не было никаких проблем?

— С готовкой-то? Вполне. Главное подобрать правильные специи.

— Нет, я про то, что ты оставался на ночь с посторонним человеком.

— Миссис Родригес мне уже как родная. Она лучшая подруга мамы и относится ко мне как к собственному сыну, — я переворачиваю тортилью одной рукой, а он смотрит на меня как голодный кот, едва ли не пуская слюни.

Я подавляю улыбку.

— С чего бы это? — он встречается со мной взглядом. — Ты же ей не сын.

— Ну, есть такое маленькое понятие, которое богатым людям вроде тебя не понять: здесь мы стоим друг за друга горой.

— До или после того, как торгуете наркотой и людьми, а в итоге оказываетесь за решеткой?

— Вы тоже торгуете наркотой и людьми. Просто у вас хватает денег и власти, чтобы убегать от ответственности.

— Мы? — он прищуривается. — Ты же говорил, что тоже один из нас, не забыл?

— Нет. Я не рос в вашем прогнившем мире.

Он вздрагивает, и я замираю, а затем ставлю перед ним тарелку с куриной кесадильей.

Престон пытается отвлечься, хватая кесадилью и откусывая кусок, но я успел это заметить.