— Нет… нет… я люблю тебя, мама.

— Я тоже тебя люблю, trésor. Ты вырос таким красивым молодым человеком, — она целует меня в лоб, ее губы дрожат на моей коже. — Я так горжусь тем, какой путь ты прошел. Что ты не последовал за мной. Все эти годы ты выживал лучше, чем я, Пресси. Ты намного сильнее меня. Надеюсь, ты знаешь это, мой милый мальчик.

— Нет, я такой слабый, мам.

— Неправда. Слабая только я. Мне было так больно, что я решила уйти, а ты решил остаться, несмотря на боль. Ты настоящий боец, mon petit22.

Мое горло сжимается, в носу щиплет, а на глаза наворачиваются слезы.

— Но ты не можешь остаться ради меня?

— Тебе станет только хуже, если я останусь, Прес.

— Тогда возьми меня с собой.

— Нет. Так много людей тебя ждет, mon amour23, — она крепко обнимает меня, продолжая петь на французском.

Спи, мое сердце, забудь шум чужой,

Если дрожишь — в мыслях будь лишь со мной.

Если завтра не приду,

В снах тебя я обниму…

В снах тебя я обниму…

Я открываю глаза, и первое, что замечаю — это отсутствие теплых рук, обнимающих меня.

Затем жгучую боль, расползающуюся по груди и проникающая до самых костей.

Язык кажется таким тяжелым во рту, а на вкус как наждачная бумага. В глазах мелькают вспышки света, и я тихо стону.

Это ад что ли?

Голова чугунная, в ней проносятся все варианты, которые могли привести к моей смерти.

В памяти всплывают обрывки воспоминаний, рваные и искаженные.

Шумы, крики ибах, бах, бах …

— Престон… малыш… пожалуйста…

Я сглатываю, резко поднимаясь, а затем стону, когда боль взрывается во всем теле.

Блять.

Маркус.

В мои последние минуты меня держал Маркус, да?

Блять.

Что я наделал?

Или у меня были галлюцинации? Неужели я так отчаянно хотел увидеть его в последний раз, что все это выдумал?

Твердые, сильные руки толкают меня обратно.

Престон, тебе нужно сохранять спокойствие.

Из моих легких вырываются долгие потоки воздуха, когда передо мной материализуется серьезное лицо отца.

Погодите, если я в аду, то его здесь быть не должно.

В смысле, по крайней мере, не сейчас.

Затем постепенно обстановка вокруг проясняется. Я лежу в чем-то похожем на роскошную больничную палату, обставленную диваном и двумя креслами напротив него.

Отец внимательно наблюдает за мной со стороны, пока целая армия врачей и медсестер суетится вокруг меня, проводя тесты и заставляя пить воду.

Я не сопротивляюсь, не ворчу, не веду себя как драматичная маленькая сучка.

Потому что ко мне медленно приходит осознание.

Если мне настолько больно, а отец ведет себя так серьезно, значит, я не умер, верно?

Я принял тупое решение поддавшись импульсу, но я все еще здесь.

Яжив.

Сердце ревет и бьется слишком громко.

Для человека, который всю жизнь желал смерти, мне еще никогда не нравилось чувствовать себя настолько, блять, живым.

Врач говорит отцу что-то о поразительном улучшении и восстановлении тканей, обещает выписать кое-какие лекарства, но я почти его не слышу.

Эй, модный докторишка, я хочу выбраться отсюда. Я хочу… чего?

Пойти к Маркусу и выдать:

— Это был прикол! Спорим, ты думал, что больше никогда меня не увидишь.

Мне нужен план получше.

Стоп.

Я вспоминаю про это Богом забытое письмо, которое, как я блять надеюсь, Хейз ему еще не передал, хоть раз нарушив приказ, и падаю обратно на кровать.

Отец садится на край, и я вжимаюсь спиной в изголовье. Ого. Так близко ко мне он не сидел уже целую вечность.

— Я все-таки умер? — хриплю я сиплым и немного сдавленным голосом. — Это мое наказание? Быть привязанным к больничной койке даже в загробной жизни?

Отец издает долгий вздох, который без слов говорит: «Опять эти твои выходки».

Он выглядит как обычно, — в костюме-тройке верблюжьего цвета, но под глазами у него мешки, словно он не смыкал глаз целую вечность.

— Будь серьезнее, Престон, — наконец говорит он.

— Ясерьезен. Это место вполне пройдет проверку на атмосферу моей комнаты пыток — для этого даже адский огонь не нужен. Быстрый вопрос: сколько тебе здесь платят за то, чтобы ты ходил с такими мешками под глазами? Какая в аду валюта?

Его губы дергаются в легкой улыбке, и я сглатываю.

Теперь меня это пугает.

— Хорошо, что ты вернулся, сынок, — он кладет ладонь на тыльную сторону моей руки. — Как ты себя чувствуешь?

Я не могу толком сосредоточиться на его вопросе, потому что отецвроде как держит меня за руку, что точь-в-точь напоминает то, как он обнял меня в тот день в моей голове, и меня начинает накрывать паника.

Паническая атака черезтри, два …

— Кто-то умер? — шепчу я дрожащими губами.

Они все-таки добрались до Вайолет? Что, если Маркус…

Нет. Нет. Блять, нет.

— Многие погибли, но они это заслужили, — говорит отец. — Стрелки и твоя бабушка.

— Бабушка?

— Да. Она заказала убить Вайолет. Ты был прав в своем чересчур драматичном личном завещании — Вайолет нам родня. Моя единокровная сестра, если быть точным.

— Ха. Я так и знал! И оно не чересчур, а в меру драматичное. Ты просто бесишься, что я назвал тебя роботом. И вообще, стоп, ты сказал, что бабушка хотела ее убить? Вот это поворот! Ты не стал ее защищать, я надеюсь?

— Из-за нее в моего сына стреляли.

Я с трудом сглатываю, чувствуя себя неловко от его твердого, не терпящего возражений тона.

— Я к тому, что она твоя мать.

— Это не дает ей права причинять тебе боль.

— Значит, ты ее убил?

— Не я, — он приподнимает бровь. — У тебя достаточно людей, готовых устроить ради тебя кровавую баню из мести.

— Мои братаны, Джуд и Кейн! — я смеюсь, но резко замолкаю, когда в груди взрывается боли. — Я знал, что они меня прикроют. Без халтуры, я надеюсь?

— Да.

— Красавчики! — я кашляю и хриплю, и отец помогает мне попить воды из стакана, похлопывая по плечу.

Вызовите кто-нибудь полицию по борьбе с самозванцами, потому что он никогда не был таким… ну, нежным. Ладно, вызвать можно чуть попозже.

— Тебе нужно беречь себя, Престон. Ты был в отключке две недели, и твоему телу нужно больше времени на восстановление.

— Погоди, стоп. Две недели?

— Две с половиной, если считать дни, когда ты бодрствовал, но в сознание полностью так и не пришел.

— Оу, — я смотрю куда-то за плечо отца. — А где Джуд и Кейн? Разве они не должны сидеть у моей постели? И Вайолет. Даже Дорите лучше бы быть здесь. Я почти уверен, что спас и ее задницу тоже, так что она должна быть благодарна мне до гроба.

— Здесь нет никого, кроме меня.

— Они все на игре?

— Нет. Просто все думают, что ты умер.

— Что?

Отец пускается в монолог о том, как велел хирургу, который оперировал меня, объявить о моей смерти. Только Джулиан, отец и, возможно, дядя Атлас знали правду.

И все ради того, чтобы моя жизнь действительно находилась в опасности, и меня пришлось ввести в искусственную кому с помощью экспериментального препарата Джулиана. Это сработало, и я вернулся в мир живых.

Но какой ценой?

— Ты мог сказать хотя бы Джуду, Кейну и Майли, — и Маркусу.

Блять. Маркус думает, что я умер?

Отец сказал, что были похороны. У меня, блять, были похороны.

— Нет, это было слишком рискованно, пока я не выяснил, кто организовал это нападение. К тому же мне нужно было, чтобы отец выгнал мать из семьи, а он, скорее всего, не сделал бы этого, знай, что ты жив. Нам нужен был весь этот спектакль. Кроме того… — он замолкает, и я затаиваю дыхание.

— Кроме того…?

— Я считаю, что тебе будет лучше исчезнуть, — его обычно мертвые глаза немного смягчаются. — Оставь фамилию Армстронгов, которая душила тебя все эти годы.

— Ты… выгоняешь меня?

— Нет, я даю тебе шанс уйти от этой жизни, — он хмурится. — Разве не этого ты хотел?

— Я не хочу жить в одиночестве, без своих друзей и семьи, пап! Я не… хочу.