Однажды, поднявшись на верхний этаж, он остановился, держась рукой за балюстраду и поставив ногу на край площадки. По всей длине здания тянулся темный коридор без окон, с несколькими дверями с одной стороны. Хозяйки лавки нигде не было.

— Эй, есть кто-нибудь?

Ответом ему была лишь тишина. Чарли подошел к первой двери и прижался к ней ухом. Изнутри не доносилось ни звука. Он уже потянулся к задвижке, но услышал глухой стук из соседней комнаты и тогда попробовал открыть ту дверь.

Поначалу Чарли не понял, что перед ним. Странная комната с необычной обстановкой, с закрашенными окнами. В углу стояла кровать с перилами, похожая на детскую кроватку. На стенах на уровне пояса висели странные репродукции из ежедневных газет — черно-белые гравюры с изображением туманных ночей, мужчин в залах суда и тому подобного. Из горшка, висящего на стене рядом с прикроватным столиком, спускались запутанные стебли засохших цветов.

Но самым странным было то, что посреди комнаты, прямо на полу, неторопливо перекатывала мяч девочка, не похожая ни на одну из тех, кого Чарли видел до этого. На ней было белое платье, явно обрезанное и перекроенное под ее фигуру. Кожа лица с одной стороны превратилась в древесную кору, скрюченные пальцы одной руки походили на ветви, на переплетенных деревянных ногах виднелись сучки и зазубрины. Тут Чарли вспомнил мистера Торпа, прозываемого Пауком, — глифика из Карндейла, который в свое время так сильно пугал его и которого убил лич, вырезав ему сердце. Эта девочка походила на Торпа, она была одной из тех, про кого рассказывали Рибс с Комако, — одной из изгнанников, над которыми экспериментировал доктор Бергаст. Были и другие, запертые в комнатах, немые, уродливые.

— Монахини таких не берут, — раздался позади него низкий голос.

Чарли в тревоге обернулся. В тусклом коридоре вырисовывалась громадная фигура мрачного бородатого мужчины. В одной руке он держал банку с чем-то плавающим в красной жидкости — крови или краске. Запачканными в этом пальцами другой руки он достал из банки нечто вроде маринованного лука. Но не сводил с Чарли немигающего взгляда блестящих глаз.

— О господи, — выдохнул Чарли. — Вы меня напугали.

Бородач перестал жевать, засунув маринованную луковицу за щеку, и, казалось, какое-то время обдумывал услышанное.

— Иногда бывает полезно не шуметь. — И проглотил лук.

Постепенно сердце Чарли успокоилось. Он неловко шагнул в сторону, пытаясь разглядеть лицо мужчины. Густая борода. Большой, немного свернутый набок нос. Длинные тонкие ресницы. Широкая грудь — настолько широкая, что ему пришлось повернуться боком, чтобы пройти в дверной проем. Вспомнив рассказы Ко и Рибс, Чарли догадался, кто перед ним.

— Вы, должно быть, мистер Олбани?

Мужчина прочистил горло, будто подыскивая слова для ответа:

— Меня зовут Эдвард.

— Эдвард. А я Чарли.

— Я знаю.

— Я хотел поговорить с вашей сестрой. Я… я не хотел вам мешать.

— Хорошо.

Мужчина странным образом будто впитывал слова Чарли, обдумывал их, а затем, точно выкладывая его камешками, выдавал ответ. В чем-то он походил на ребенка. С невинной душой.

Достав из банки очередную луковицу, он произнес:

— Кэролайн собирается уехать.

— Она так сказала? — спросил Чарли.

— Да, слишком далеко, чтобы можно было навещать ее. Мне будет одиноко.

Хотя в голосе мужчины не было ни малейшего упрека, Чарли вдруг охватило острое чувство вины. Всю жизнь, сколько бы ему ни было лет, Эдвард Олбани прожил рядом с сестрой, а теперь Чарли пытался разлучить их. «Но не навсегда, — повторял он себе. — Только до тех пор, пока она не расшифрует надпись и не поможет нам добраться до Мара».

— Вы можете поехать с ней, — сказал Чарли. — Там много всяких дел, и вы тоже будете полезным, Эдвард. Мы строим новый дом, дом для талантов, где они будут в безопасности. И ваши… подопечные тоже.

— Они в безопасности здесь.

Чарли посмотрел на искаженного глифика — девочку, которая сосредоточенно катала красный мячик вдоль стены.

— Возможно, — признал он. — Но, как по мне, вид у них довольно грустный. Мои друзья встречались кое с кем из здешних раньше. Наверное, им будет веселее, когда они увидятся вновь.

Великан подошел ближе и посмотрел на Чарли. А после опустил свою тяжелую, будто мешок с кормом, руку ему на голову, как бы благословляя.

— Ты тоже грустишь, — тихо сказал он.

На третий день миссис Фик наконец-то позвала его.

Лабораторию в подвале загромождали бочки, ящики и сложенные в кучи мешки из тюленьей кожи. В воздухе витал странный запах раскаленного железа и чего-то горького, похожего на миндаль. В очаге пылал огонь, в колбах пузырились жидкости. Чарли неуверенно спустился к ней и увидел, как старуха отстегивает и снимает искусственную руку с поблескивающими в тусклом свете фонаря шестеренками и рычагами. Почти не удостоив Чарли взглядом, она помассировала нежную плоть своей культи, а затем проворно развязала одной рукой кожаный фартук и повесила его на крючок. Чарли настороженно наблюдал за ней, размышляя об Эдварде и искаженных глификах. А еще о том, насколько можно доверять этой миссис Фик.

— Ну что ж, идем, — заговорила она. — Знания не принадлежат одному человеку. Я расскажу тебе, что выяснила.

Она взяла другой протез с крюком на конце и с помощью ремней и пряжек пристегнула его к культе, ловко орудуя пальцами другой руки и зубами. Это зрелище невольно зачаровало Чарли. Затем миссис Фик подвела его к книжному шкафу и нажала на какой-то рычажок. К изумлению юноши, полка откинулась, открыв проход в небольшую каморку, стены которой были сплошь заставлены древними томами. Внутри, на небольшом письменном столе, также заваленном книгами, горели тусклые свечи. Тут же лежало свернутое в трубку послание, доставленное Чарли. А рядом с ним стояла бутылочка с испорченной пылью.

— Ты, должно быть, удивляешься, почему эта пыль так подействовала на нас, почему вернула наши таланты.

Чарли кивнул.

Старуха окинула его мрачным взглядом:

— Так вот, все это иллюзия. Я до сих пор многого не знаю. Но пыль — это… своего рода паразит. Она питается своим хозяином, становится сильнее внутри него, а взамен предоставляет некоторые невозможные… возможности.

Чарли вспомнил пылевой кнут Джейкоба Марбера и содрогнулся.

— И эта пыль — порча, — продолжила Кэролайн, протискиваясь между полками и столиком, чтобы переставить свечи, отбрасывающие на ее лицо странные тени. — Порча, что разъедает человека целиком. Пока он полностью не потеряет свою прежнюю суть и не станет таким же, как Джейкоб Марбер.

— А держать ее в бутылке безопасно?

— Да.

Чарли взял блестящую склянку в руки, в голове возникло яркое воспоминание, как в стране мертвых Марбер склонялся над Марлоу и приковывал его запястья к стулу веревками из серебристой пыли. Потом видение исчезло.

— Он был таким страшным и жестоким. Джейкоб Марбер, — сказал Чарли тихо. — Но, мне кажется, в каком-то странном смысле он действительно заботился о Марлоу: любил его, хотел его защитить. Он просто… не знаю. Ради этого он был готов уничтожить любого.

Чарли поставил бутылочку обратно на стол и отвел руки.

— Как-то не по себе держать ее и вспоминать, что было.

— Такова природа испорченной пыли, Чарли. Ей место на дальней стороне орсина, а не здесь, среди нас. Это часть мира за гранью.

— Вы имеете в виду мир мертвых?

— Да, мир мертвых. И другра. Попав под его влияние, Джейкоб Марбер заразился. Заразился тем самым веществом, субстанцией, из которой и был сотворен другр.

Чарли замер:

— Постойте. Вы хотите сказать, другр… сотворен?

Старуха медленно кивнула на фоне своей сгорбленной тени:

— Это старая история. По мнению некоторых, выдуманная. Но в старых историях есть своя правда, Чарли. Особенно если желаешь ее увидеть. Так вот, согласно хроникам агносцентов, давным-давно в месте под названием Гратиил, расположенном «под блюдом мира», собрались самые могущественные таланты. Это было место силы, где встречались мир живых и мир мертвых. Не орсин, не дверь между мирами, нет, Гратиил был чем-то иным. Неким промежуточным пространством, не принадлежавшим ни одному из миров. То было время великих потрясений. Таланты боролись за образ существования, решали, стоит ли раскрыть свои способности, чтобы помогать мирам, или же остаться в тени. Из собравшихся в Гратииле пятеро талантов вызвались уйти в мир иной в роли стражей — уйти навсегда, чтобы охранять врата между мирами. Орсины. По одному на каждый вид таланта: заклинатель, клинок, обращатель, повелитель пыли и глифик. Им предстояло охранять проходы от любого зла и не дать ему проникнуть в наш мир, а также помешать некоторым талантам прорваться туда с этой стороны.