— А давай об этом поговорим, — сказал я, начиная заводиться. — Ты, уважаемый, никогда не задумывался, почему кого-то за ворованный велосипед на нары тянут, а вы с таким послужным списком и на воле — свободные, красивые и богатые? Жаль, Миша покойный вам не объяснил при жизни нихрена, как эта жизнь устроена! Откуда, например, эта гостиница взялась и бабки на ее ремонт? Офисный центр в аренду за копейки? И куча остального! Вы пришли в высокие кабинеты и вас не послали нахер, а сделали так, как вы хотите — потому что вы такие красивые и умные? Нет! Вам дали только потому, что у нас партнерские отношения с теми, кто решает эти вопросы! Ваш потолок без нас — торговать подержанными тачками из Германии и ларечников обилечивать.

Над столом переговоров повисла напряженная тишина.

— Правда, парни, — примирительно казал Серега. — давайте как-то по справедливости решать. Есть сахарный завод и есть химкомбинат. Доли у нас равные. Нужно как-то нормально решить.

— Это вы такой бандой приехали — нормально решать? — спокойно спросил Востряков. — Сколько там снаружи? Человек тридцать?

— Ну, извини, — развел я руками. — Мы вас не знаем, а чужая душа — потемки. Подстраховались, конечно.

Востряков понимающе кивнул.

— А не знаешь, случаем, куда директор химкомбината сквозанул? А то нет на месте. И семьи тоже нет. Как-то некрасиво получается.

— Так вы ж его запугали, — улыбнулся я. — Вот и прячется человек. А насчет того, что некрасиво… Некрасиво пытаться сменить руководство завода без согласования с нами. Напомню, что доли у нас равные.

— Славик — наш подопечный еще до того, как с вами познакомился, — сказал Востряков. — В наши отношения мы лезть никому не позволим.

— Хорошие отношения, что он на лыжи встал вместе с семьей, — иронично сказал Валерик. — Чего-то похоже, что он из этих отношений хочет выйти.

— А, кстати, — сказал я, пристально глядя на Вострякова, — я тут съездил к Мишиной даме сердца. Говорит, приезжали ребята, забрали все бумаги… Чего, неужели все под чистую выгребли?

— А она серьезные бабки не заслужила, — ответил Востряков. — Так — поможем, голодать не будет. Но акции и прочее — это нет. Мы за эти акции свободой и жизнью рисковали.

— А матери Мишкиной тоже не положняк хотя бы малую долю из бизнеса?

Один из афганцев, самый старший по возрасту и до этих пор молча слушавший нашу перепалку, спросил:

— Короче, чего предлагаете?

— Деловой разговор, — кивнул я. — Думаю, что вместе работать у нас не получится. Предлагаю выкупить ваши пакеты акций по сахзаводу и химкомбинату. Не по номинальной стоимости, естественно. По фактической. Оценку сделаем независимую, все посчитаем. Получайте бабки и разбежались.

Афганцы выжидающе смотрели на Вострякова.

— А черную работу кто вам делать будет? — с легкой усмешкой спросил меня Востряков.

— Разберемся, — сказал я. — А над предложением нашим подумайте. Предложение хорошее.

— Судьбой этого козла, который Михаила заказал, не интересуешься? — снова спросил меня Востряков.

— Не интересуюсь, — отрезал я.

Тот удовлетворенно кивнул.

— Ладно, — сказал Востряков, поднимаясь из-за стола. — Встретились, поговорили… Предложение ваше мы поняли. Отвечаю — мы подумаем.

Я кивнул. Накатила волна безразличия. Этот офицер считает, что он контролирует ситуацию и что он — сила. И даже имеет некоторые основания так считать. Но его уже слили. Слишком большой актив, они не смогут его удержать. По-хорошему, взять бы им деньги и жить тихонько, никуда не лезть. И вообще, мне это все неинтересно… Мышиная возня с потенциально трагическими последствиями. Я тоже поднялся из-за стола, будто под влиянием какого-то порыва.

— На два слова, — сказал Вострякову.

Мы вышли в коридор.

Для меня было очевидно, что товарищ Востряков моих слов не воспримет. Мы с ним говорим на разных языках. Но я должен хотя бы попытаться. А вдруг?

Он смотрит на меня выжидающе, и я понимаю, что передо мной не гангстер, а очень уставший и придавленный человек, на которого зачем-то надели красный пиджак и золотую цепь… Уставший, но в то же время — упрямый и озлобленный. Способность к компромиссам — околонулевая.

— Скажу, что думаю, — говорю я. — Будет лучше для всех, если вы возьмете деньги. Вы же не бизнесмен. И, тем более, не бандит. Деньги поделите, хватит надолго.

— Дело же не в деньгах, — отвечает он мне. Очень терпеливо, как школьнику, который не понимает элементарных вещей.

— Вам не дадут здесь работать, — говорю я. — В лучшем случае посадят, в худшем — убьют.

Он безразлично пожимает плечами. Убьют значит убьют, большое дело… Я начинаю тихо злиться. Человеку насрать на собственную жизнь, почему я должен его уговаривать и воспитывать?

— А тебе бы этого не хотелось? — спрашивает он.

— У нас какой-то очень странный разговор происходит! — разгоряченно говорю я. — Я предлагаю вам получить приличные деньги и жить спокойно, но у меня складывается впечатление, что это вас не устраивает. И вы серьезно настроены на самоубийство. Ну, дело ваше. Мешать не буду.

— Ладно, — говорит он после некоторого молчания. — Не клеится у нас разговор. Нужно будет еще как-нибудь собраться, поговорить.

Я молча киваю. Нет, навряд ли мы еще раз поговорим. Но делаю последнюю попытку.

— Зачем вы хотели поменять руководство химкомбината?

— Потому что так было бы правильно, — отвечает он. — С Абхазом мы решили вопрос. Был Давид Абхаз и нету, а рулите всем вы со Славкой. С нами так нельзя.

— Вы разбираетесь в управлении предприятием? — говорю я, понимая, что смысла в этих вопросах нет никакого. — В бухгалтерском учете? В налогах? Во внешнеэкономической деятельности?

— Он усмехается снисходительно.

— Не боги горшки обжигают.

Со встречи ехали мрачные. А я думал о том, насколько все ускорилось. Со страшной силой. И именно в этом заключается дух времени — все немыслимо ускорилось. Размеренная жизнь позднего СССР вспоминается будто в замедленной съемке. Сейчас все быстро. Не договорились с афганцами? ОК, предоставим их своей судьбе, а сами летим дальше. Востряков и его ребята уже не имеют никакого значения, при всем моем уважении к покойному Мише.

— Больше встречаться не будем… — то ли спрашивает, то ли утверждает Серега.

— С кем там встречаться? — морщится Валерик. — Бронелобые. Броня в полметра толщиной.

— А по факту мы становимся слабее, — говорю я. — Слабее, чем были.

Дух времени… Иногда что-то подобное бывает во сне. Ты появляешься в каком-то месте, уходишь и потом — пытаешься вернуться. А этого места уже нет, оно немного другое или очень сильно другое. Теперь такое не только во сне. Статичная реальность сменилась на динамичную. Время не озеро, а река, течение которой становится все быстрее и быстрее…

— Вы заметили, что время ускоряется? — говорю я друзьям, которые смотрят на меня с подозрением.

— Это ты в тюрьме не сидел, — отвечает Валерик. — Там физически каждая секунда ощущается. Подъем, проверка, завтрак, прогулка… Время тянется как жвачка, у людей крыша от этого едет.

— А я заметил! — говорит Серега. — Не знаю, может в тюряге иначе, я там не был. Только у меня в сутках часов стало не хватать. Дел — прорва! Только одно сделаешь — десять других появляется. И они, мать их, постоянно висят над тобой, не дают покоя. Вроде вчера понедельник был, а уже суббота!

Я смотрю в окно. На улице — яркие пятна на сером фоне. Новый магазин. Рекламное агентство. Пиццерия. Туристическая фирма. Банк. Да, все это недоступно большинству, но… этих ярких пятен существенно больше, чем два года назад. Новая жизнь — тяжелая, непривычная, странная и местами опасная. Но люди все равно адаптируются — кто-то выращивает грибы в подвале, кто-то помидоры в теплице, кто-то ремонтирует ботинки, занимается репетиторством, «челночит» в Польшу и Турцию, гоняет бэушные иномарки… Многие, конечно, спиваются, но, скорее, не о того, что «не вписались в рынок», а по причине свободного доступа недорогой водки в любое время суток. Самая дешевая водка — доллар за поллитровку. Похоже, бывшие советские люди в глубине души не верят, что водочное изобилие надолго, оно, конечно же, скоро закончится, а значит — нужно ловить момент. Но водка не кончается, и не все могут это пережить.