Писать пером для меня не в новинку. Если тебе дарят «Паркер» или «Монблан», то рано или поздно начинаешь пользоваться. Да, местные ручки без картриджа, перо не иридиевое, а простая стальная штамповка, но я приспособился довольно быстро. А написать хотя бы относительно аккуратно можно. Главное, не спешить.

— Жду рассказа об эксперименте, — напомнила Авдеева.

— Ты же имеешь представление о массаже сердца?

— Примерно да. Я же лаборант, не врач.

— Неважно. Короче, сейчас есть методика прямого массажа. Это когда врач рассекает грудную клетку или диафрагму, и сжимает сердце рукой. Возможно только на операционном столе. Мы придумали делать это без прямого доступа к сердцу. И тогда любой медик сможет повторить процедуру после недолгого обучения.

— Ничего себе, — пробормотала Авдеева. — Очень интересно. Хотелось бы и мне в таком поучаствовать.

— Ничего романтичного, Аня, — я впервые назвал её по имени, и она никак на это не прореагировала. — Кровь, доставка собак из вивария и вывоз трупов в госпитальный отвал. Один и тот же опыт повторяют десятки раз, чтобы достичь уверенного результата.

— Бедные собачки.

— Они не мучаются, если тебе это так важно. Перед опытом им дают наркоз.

Она посмотрела на меня и покачала головой.

— Всё равно жалко. Даже если они не чувствуют боли.

— Мне тоже, — сказал я. — Но иначе эту методику не проверить.

После беседы об изнанке экспериментов разговор заглох. Я переписал ещё одну заметку, Авдеева наклеила листочки на ватман, и мы закончили. Основа для стенгазеты многоразовая. Наверняка в обороте два или три листа бумаги, на которые цепляют заметки. Очень надеюсь, что больше меня к этой ерунде привлекать не будут.

В общежитие я вернулся поздно. Вроде и не тянули с этой газетой, а всё равно времени потратили вагон. Хорошо, что Авдеева не начала намекать, что её надо бы проводить куда-нибудь в Лефортово или Дорогомилово. Правильно, комсомолке такое чуждо. А то я бы даже половинку чёрного в магазине купить не успел, вбежал в булочную перед закрытием. Пришлось бы по соседям побираться. Или умирать с голоду.

Оказывается, я устал. Хотелось просто снять ботинки и вытянуть ноги, пошевелив пальцами. Надо сменить носки. Рубашка ещё день проживёт, терпимо. Я взял из стопки книг, лежащих на подоконнике, верхнюю. Что тут у нас? Богомолец, учебник патфизо, второй том. Издание двадцать четвёртого года. Полистал и бросил назад. Отец-основатель, конечно, спору нет, но читать это я не могу. Если сохранить, то для коллекции пригодится. А как источник знаний — уже нет.

Варенье. Обязательно сливовое. Или вишнёвое, но без косточек. Ладно, я согласен даже на яблочное. Вот чего мне захотелось. Но искать, на ночь глядя, в общежитии не стал. Соль или хлеб — ладно, это вещи необходимые. Никто не пойдёт просить то, без чего можно обойтись.

Но заняться этим надо. Купить на рынке или у торговок возле метро. Сколько бы ни стоило. Заварить чай, взять хлеб, намазать на него ложкой варенье, укусить… Некоторые ещё и масло мажут, но я считаю это напрасным фиглярством. К тому же без холодильника… Ничего с ним не случится, если хранить в подсоленной воде. И оно будет мягким. Ладно, масло реабилитирую. А сегодня — тот же хлеб, но с постным маслом, и посыпать солью. Чесночку бы ещё. Нет, несогласен, на ночь не стоит, будет сушить во рту. Так что три куска — и хватит. Не забыть ещё кипяточку в заварку. Утром в самый раз пойдёт.

И статья. Надо писать. Разговоры уже пошли. Я сомневаюсь, что у Неговского тему перехватят, кроме него этим вопросом никто не занимается. Но чувствую: время уходит. Если сейчас довести дело до первого в мире отделения реанимации, а потом и до отдельного института… А ведь можно такое сделать буквально за год. Ладно, два. В тридцать девятом… Покатит. Думаю, вполне реально. Вот тогда и об ИВЛ можно думать. Эх, мечты. Вот сейчас перекушу и сяду, набросаю план.

Необязательные сведения

Богомолец, учебник патфизо — Александр Александрович — автор учебника, выдержавшего множество изданий. И да, один из основателей патологической физиологии.

Утром, выходя из общежития, я увидел Неговского. Он шёл к метро, опережая меня шагов на пятьдесят. Ерунда для молодого организма. Суставы не болят, одышки нет, так что даже окликать, чтобы подождал, не пришлось. Догнал за минуту, особо не торопясь, и позвал, когда начал наступать на его тень, метра за три.

— Володя! Не помешаю? Доброе утро, кстати.

Неговский повернул голову, притормозил, и через секунду мы поравнялись.

— Привет. Что это ты так официально?

— Мало ли. Ты же не предлагал вместе до работы добираться.

— Можно и вместе. Договоримся.

— Я набросал вчера начало статьи о закрытом массаже. Буквально полторы страницы. Ты посмотри, продолжить надо. Цифры потом вставим. Концепция ведь ясна уже?

— Ты же сам говорил, что спешить пока не стоит.

— Новые мысли появились. Да и эксперимент пошёл лучше, чем я думал.

— Ну, излагай.

— Ты только до конца дослушай, не перебивай.

— Начало тревожное.

— Короче, сейчас быстренько заканчиваем с массажем и нужны публикации. Хотя бы в виде коротких сообщений. Чтобы ты мог показать их в Наркомздраве. А в идеале: Молотову.

— Ему зачем? Он дал распоряжение открыть лабораторию. Нам выделили средства…

— Чтобы появился новый приказ. О создании реанимационного отделения. Можно и здесь, на базе клиники. Возникнет огромное количество материала для новых тем. Лаборатория продолжит научную работу, а там — практика. Понимаешь? Другой уровень. За следующий год можно всё масштабировать.

— Зачем? Сотрудников не хватит.

— Новых набрать, обучить.

— Так, Никита, ты к чему ведёшь?

— К институту реаниматологии.

— Как ты сказал? Реаниматология? Сам придумал?

Ну вот, спалился. Просто для меня термин ходовой, а тут…

— На поверхности лежит. Надо же как-то назвать науку. Конструкция простая.

— Институт… Прожектёрство, вот как это называется.

— Сказал парень, который в… Сколько тебе было, двадцать семь? Письмо Молотову написать не побоялся. И аргументы нашёл. Так вот, публикации — это новые доводы. Если результаты появились быстро, имеют большое значение и перспективу развития, надо расширяться. Наверху должны понять, что тут работы — непочатый край. Ты же соображаешь?

— Слишком быстро получается.

— Ладно, не институт, для начала отдельная лаборатория. Или ты будешь стоять в сторонке и смотреть, как американцы или ещё кто-то развивают твои начинания. Володя, подумай!

— Одного массажа мало. Скажут: случайная удача.

— Идеи есть.

— Какие?

— Того же уровня. Но говорить об этом будем после статьи.

Мы провели ещё один эксперимент с закрытым массажем, а потом Неговский скомандовал всё это притормозить. Ведь ещё недельку таких стахановских вахт, и виварий института нейрохирургии опустеет. Наступило время приводить всё в божеский вид — протоколы, отчёты, таблицы. Выбрать из кучи стёкол пристойные препараты и разложить их в нужном порядке. Та самая рутина, из которой и состоит наука. Пара процентов остаётся на зрелища, а остальное тонет в бумажках.

И это у нас ещё ничего, терпимо. У каких-нибудь фармакологов вообще тоска смертная. В отсутствие компьютерного моделирования остаётся только тупой перебор. Меняется концентрация, температура, ещё какие-то параметры. Без железной задницы открытие невозможно. Вон, красный стрептоцид немцы из «Байера» соорудили даже не с сотой попытки. Или только пробуют? Не помню. Давно рассказывали. В голове осталось только, что перед войной. Лишнее знание. Формулы я не помню, в фарме не силён. Так что пенициллин не придумаю. Сами как-нибудь. Потому что фамилию дамы, которая его в Союзе воспроизвела, позабыл.

У меня должен быть библиотечный день, кстати. Раз в месяц. Обычно его используют, чтобы на законных основаниях прогуливать, но мне и вправду надо полистать подшивочки, хотя бы года за три. В немецком я не силён, но должны же быть в Ленинке американские журналы. И «Ланцет», конечно же. Решено, завтра еду в Пашков дом, приобщаться к источнику знаний. Пойду-ка, осчастливлю непосредственного руководителя. Но не сейчас. Слишком уж сосредоточенно он смотрит на лист бумаги перед собой.