На гвоздях в углу комнаты висели брюки, не очень хорошо выглаженные. Низ бы истрепался, но подшитая тесёмка предохранила их от этого. В карманах — расчёска с несколькими потерянными зубьями, да мелочь. Тридцать две копейки. Похоже, вопрос «Куда девать деньги?» для меня не актуален. Оставались пиджак и рубаха, висящие на самодельных плечиках из проволоки.

В рубашке, желтоватой от старости, с пристёгивающимся воротником и манжетами, даже карманов не было. А пиджак принёс добычу. Во-первых, свёрнутый галстук. Такое себе, дешевенький и не очень чистый. Может, даже видевший не одного владельца. Во-вторых — портмоне. Натуральной кожи, почти новое. В кармашках — не густо. Тридцать пять рублей. Незнаком с нынешними ценами и обязательными тратами, но подозреваю, что это — слёзы. В-третьих — паспорт. Немного потёртая серая книжица с чёрным советским гербом. Ну, здравствуй, Никита Алексеевич Давыдов, шестнадцатого октября девятьсот двенадцатого, город Полтава, русский, служащий. Двадцать пять лет. Всё только начинается. Фотографии нет, зато написано, что не женат и прочерк в графе «Отношение к прохождению воинской службы». Место работы: сначала Харьковский мед, уволен в марте тридцать седьмого, сейчас — Центральный нейрохирургический институт. Прописка — Стромынка, тридцать два.

Сунул паспорт назад, в карман. Ага, вот ещё чемодан, под столом. Закрыт и обмотан верёвкой. Еле открыл. Мог бы и не тратить сил. Зимние вещи. Наверняка той же породы, что и остальное. Да ещё под кроватью парусиновые туфли. Писк моды для нищих. Чем их хоть белили? Мелом или зубным порошком?

Кстати, а вот и мыльно-рыльные принадлежности. Умывальник серии «дачный простой». Зубная щётка, уже порядком растрёпанная, из натуральных материалов, коробочка зубного порошка, безопасная бритва, помазок с облупленной ручкой, стаканчик, в котором, наверное, надо взбивать мыльный порошок. Обмылок. Вафельное полотенце.

Долго же я оттягивал этот момент. Взял зеркальце, протёр углом полотенца. Подождал немного и заглянул. Обычный парень, тощий, волосы тёмно-русые. Щетина не очень густая, дня два. Губы тонковаты, нос с горбинкой. Зато ресницы густые. И глаза светло-серые с зеленцой. Уши торчат слегка. Не супермен. Терпимо.

Необязательные сведения

Неговский Владимир Александрович — отец-основатель реаниматологии. Стал академиком, дожил до 2003 года. Маша — его жена, Мария Васильевна.

Альперн Даниил Евсеевич — харьковский патофизиолог, автор учебника, которым мучили студентов-медиков долгие годы.

Темы 118 номера «Известий» соответствуют реальным.

Онейроид? Делирий? — ГГ перебирает различные состояния, сопровождающиеся галлюцинациями. Один из способов проверки — попросить участника событий прочитать текст, он проходит.

«Выйдя вон, плакал горько» — ГГ цитирует Евангелие, историю с отречением апостола Петра.

Понятное дело, это не все вещи. На подоконнике невысокая стопка книг, стоит фунфырик с одеколоном. Рядом с одеждой висит темно-серая фетровая шляпа. На столе несколько разномастных тарелок, еще какие-то мелочи. Я глянул мельком — потом разберусь. Это не срочно. Оставалось необследованным еще одно место: постель.

Под подушкой ожидаемо ничего не лежало. Там только у героя дешевого романчика пистолет на взводе хранится. А так — выскочит легко, да еще и при неловком движении на пол может упасть.

Зато под худеньким матрасом нашелся убогий тайничок. Снизу к пружинному основанию был примотан сверточек. Ближе к изголовью, у стены. Не очень большой, да и, судя по внешнему виду, не тяжелый.

Я размотал тесемку и вытащил нечто, завернутое в газету. Четыре письма, отправленные из города Шахты Азово-Черноморского края. Отправитель: Давыдова М. Е. Не очень-то приятно лезть в чужую переписку, но теперь это вроде как моё.

Мать, как и думал. Все послания написаны с июля по октябрь тридцать шестого. Ничего интересного, на первый взгляд. С деревенским «В первых строках своего письма сообщаю, что мы все живы и здоровы». Стандартные слова беспокойства о быте: не голодает ли сын, купил ли пальто на зиму, как собирался, на работе не лезь вперед, угождай начальству, и прочее.

А вот последнее, октябрьское, отличалось. Начало всё то же, зато потом: «Я, сыночка, уезжаю в командировку в Иркутск. Там на завод берут табельщицей. Как устроюсь — сообщу. Но это, может, и не скоро. Я напишу тете Люсе Маркиной, а она тебе новый адрес отправит. А сам не беспокойся. Устроюсь как-нибудь». Что-то не то. Какой завод? Прошло уже хрен знает сколько времени, а тетя Люся молчит. По крайней мере, больше ничего в стопке нет. Ссылка? Бегство? Вот и думай, что там было. Но это тоже сильно потом. Не сейчас. Пока спрячу переписку назад. Вот двести рублей, лежащих рядом с конвертами, трогать не буду. Но переложу в не столь очевидное место.

Будильник, кстати, нашелся. Как я его раньше не услышал? Лежал за чемоданом и тикал, изображая часовую бомбу. Стоит на четверть седьмого. Значит, так и оставлю. Пару минут я вспоминал, что там и в какую сторону надо заводить.

Побрился перед сном, чтобы утром время не терять. Лезвие тупое, но менять не стал. Три раза порезался с непривычки, пришлось заклеивать ранки обрывками газеты. Как в свою молодость вернулся. Разве что тогда в моем распоряжении зеркальце побольше имелось, и вода горячая текла из крана.

Утром удалось погасить противное дребезжание будильника почти сразу. Для первой попытки — неплохой результат. Посмотрел по сторонам. Ничего не изменилось. Та же нищая комната с тряпьем, на которое и бомжи в мое время вряд ли позарились бы. Разве что луч солнца, упавший на стену, добавил мысли о мытье окон. И делать это придется самому. Не Машу же просить.

Смешно, конечно, я уже воспринимаю окружающее как своё. Думаю, чем мыть стекла. Впрочем, утренние занятия надо начинать традиционно. Я оторвал четвертинку газетного листа и пошел знакомым маршрутом. Голова уже не кружилась. Да и слабость если и чувствовалась, то совсем немного.

Отстоял небольшую очередь, человек пять. Разговоры никто не вел. Наверное, как и я, все пытались не проснуться окончательно. Так что буркнул «Доброе утро» и получил в ответ эхо вразнобой, такое же неразборчивое.

Когда я вернулся, в комнате сидел Неговский.

— Привет, смотрю, встал уже.

— Да, прихожу в себя.

— Давай побыстрее, времени нет. А если тебя тащить придется, то опоздаем.

— Начальство не опаздывает, — на автомате выдал я и макнул влажную зубную щетку в коробочку с порошком.

— Так из нас двоих начальник только один, — улыбнулся Володя. — Тебе грех жаловаться. Мы в такой же комнате втроем кукуем.

— Я гол как сокол, видишь же, — продолжил я, и прополоскал рот.

— Не прибедняйся. У тебя зимнее пальто почти новое и бритва безопасная. К тому же устроился один, без соседей. Всем бы так нищенствовать.

Я на секунду замер. Вот эта несчастная бритва — признак достатка? Одиночки живут в таких чуланчиках с соседями? Да уж, лучше молчать, а то окажется, что и наличие второй рубашки — непозволительная роскошь.

Одевался я нарочито неспешно, будто каждое движение дается мне с трудом. Да, хотел показать, что ещё слаб и мне трудно. Потому что помню слова о новом эксперименте. Я и старые-то не очень хорошо представляю. Лучше побыть калекой.

— Никита, давай, ты отдохнешь сегодня? В выходной потом выйдешь.

Может, и вправду, не так резко? Второй день здесь и сразу в незнакомые обстоятельства, к тому же вряд ли простые. А что тянуть? Времени у меня не много. Тратить его на бесцельное лежание на кровати? Ни за что.

— Нет, пойду. На месте разберемся. А если надо будет дополнительно что-то сделать, то и так поработаю.

Окно у меня выходит на восток. Потому я и не сориентировался, когда смотрел на улицу. Увидел парк, какие-то здания, довольно старые, людей в белых халатах. А адрес в паспорте и вовсе скользнул в голове не задерживаясь. И только на улице, посмотрев на фасад, я понял, где живу. Екатерининская богадельня, студгородок. А вид из окна — на психбольницу. Чуть подальше — Матросская тишина, тюрьма. Что там сейчас, выяснять пока не хочется.