— Зачем?

— Приоритет. Метод прост, развитие смежных исследований скоро выведет каких-нибудь американцев на тот же результат. Потом они скажут, что нас уважают, но ничего такого не слышали. И весь мир будет считать их, а не советских учёных, первооткрывателями.

— Ты так уверен, что никто ещё не сделал этого?

— Я вчера был в библиотеке. Ничего. Вот, я выписал все материалы, где хоть как-то упоминается массаж сердца.

Я полез в портфель, но Бурденко остановил меня:

— Не надо, верю. Но ты список далеко не прячь, пригодится когда-нибудь. Ладно, приоритет. По одной статье? Каких-то, извини, пацанов?

— Возраст в публикации не указывают, — улыбнулся я. — Главное: застолбить место. Чтобы в будущем никакой… э-э-э… коллега не мог сказать, что не видел.

— Ну, допустим, убедил. Заказывай перевод, попробую. У нас через Учёный совет проведём, не проблема. В Наркомздраве… тоже. А вот Главлит… Не самый оптимальный момент. Слишком уж рьяно разворачиваю кампанию… Но аргументация хорошая, согласен.

— Вот, пожалуйста, готов перевод на английский, — я вытащил первый экземпляр сегодняшней добычи и положил на стол перед Бурденко.

— Уже? — неподдельно удивился он.

— Да. Поехал в институт иностранных языков, попросил.

— Свои заплатил?

— Да, — кивнул я, но реакции не дождался. Николай Нилович просто принял к сведению.

— Почему не немецкий?

— Решил, что «Ланцет» лучше. Больше охват. Кроме Европы, ещё и американцы…

— Во что вы меня впутываете? — пробурчал Николай Нилович. — Пригрел на своей груди, ни сна, ни покоя теперь из-за вас. И кому я сказал в институте не появляться до выздоровления?

Но я хорошо запомнил взгляд Бурденко, когда первый непрямой массаж дал результат. И недовольным его назвать трудно. Надеюсь, визы он получит и тянуть не будет.

А больше в институт я и не ездил. Гулял, спал, неспешно писал статью о дефибрилляции. И читал. Уэллс в оригинале был лучше перевода. Живее, что ли. Помню, когда мне впервые попался «Человек-невидимка» на русском, книга показалась какой-то слякотной, мокрой. А тут — нет такого. Даже хочется перечитать ещё раз. Надо будет ещё съездить на книжные развалы. Вдруг попадётся ещё что-то хорошее. Вроде был Стивенсон, разные тома, в мягкой и твёрдой обложке, но я посмотрел — и потом отвлёкся.

Вечером иногда заходил Неговский, делился новостями. Самая главная: статью напечатают через месяц в «Бюллетене экспериментальной биологии и медицины». Опыты по дефибрилляции закончили, сейчас оформляют результаты.

— А Белоусов сделал свой мяч? — как бы между прочим спросил я.

— Да, приносил. Очень оригинальная идея. Ты откуда знаешь?

— Так мы обсуждали, как облегчить искусственную вентиляцию. Он тогда и придумал пружинки вставить, чтобы камера сама расправлялась и воздух набирала.

Вроде поверил. Но гарантии не дам.

Дней через десять Неговский пришёл с бутылкой вина.

— Есть что отпраздновать, Никита! Сегодня вызывал к себе Бурденко, сказал, что все разрешения получены, в том числе и в Главлите! Он зарегистрировал статью в ВОКС, можно отправлять!

— А это что за зверь?

— Общество культурной связи с заграницей, через них зарубежные публикации идут. Я слышал, — Володя перешёл на почти шёпот, — там начальника арестовали, сейчас неразбериха. Но Николай Нилович смог!

— Что же, за это стоит выпить, согласен. Давай бутылку, открою.

— Держи. И да, Никита, завтра тебе лучше приехать в институт. Там от этого ВОКС какой-то знатный иностранец приезжает, будут показывать нашу лабораторию в том числе. Я считаю, что ты должен быть с нами.

Необязательные сведения

… оттуда по Третьей Сокольнической до Яузы — сейчас улица Гастелло.

… знакомый председатель Учёного медицинского совета Наркомздрава — с 1937 года эту должность занимал Бурденко.

… до Пятого Бабаевского переулка дошёл — сейчас Бабаевская улица. До входа в метро оставалось примерно 500 метров.

Три сотни в месяц — вернемся к зарплатам научных сотрудников. Они были хорошие. В головных институтах — порядка 600 рублей. После войны Неговский как руководитель лаборатории при Минздраве получал 1700. Хотя сравнивать деньги 37 года с послевоенными не совсем корректно.

Общество культурной связи с заграницей, через них зарубежные публикации идут… там начальника арестовали. — Руководитель ВОКС Александр Аросев в 1937 году арестован и расстрелян. За те самые связи с заграницей. Но его дочь Ольга всё равно стала известной актрисой.

Чего мне хочется? Во-первых, комфорта. Чтобы до туалета не тридцать метров идти, вода горячая, ванна, опять же. Простые человеческие радости. Во-вторых, отдельного жилья. Я всегда пытался спокойно относиться к чужим слабостям, но даже Будда, наверное, пожелал бы что-нибудь не очень хорошее соседям, которые на патефоне десятый раз подряд заводят «Утомлённое солнце». Пластинка уже запилена до безобразия. Там и изначально качество записи не очень, но вот вчера… В-третьих… Не придумал ещё.

С отдельным жильём сейчас беда. Глупо вспоминать про жилищный вопрос. Своя квартира таким, как Никита, не положена. Комната в общаге или коммуналке, и всё. Есть, вроде, частное строительство, на «Соколе», к примеру. Но деньги нужны, даже если там туалет во дворе. А финансов у меня и на такую скромность не хватает. Даже если буду собирать, скорее война начнётся, чем накоплю. Это я просто немного волнуюсь перед встречей с таинственным иностранцем. Соседский патефон, кстати, сломался, жизнь опять вошла в привычное русло.

Казалось бы, опыт общения с иноземными гостями у меня богатый. Но если внести поправку на время действия, то лучше им пренебречь. Что можно говорить? О чём лучше и не заикаться? Ведь только кажется, что отсутствие критики властей — беспроигрышный ход. Как бы не так. Тут и похвалить надо умеючи. Хотя до меня вряд ли снизойдут. Кто я такой? Так, классический принеси-подай. Да и визит в лабораторию может ограничиться заглядыванием в дверь. Как сказал какой-то император: делай должное, и будет положенное.

Поэтому я просто побрился, надел свежую рубашку и те самые брюки со стрелками, почистил штиблеты, повязал галстук — и уже готов. Да, в список желаний обязательно надо включить нормальный утюг, а не вот это недоразумение. Тогда жизнь точно наладится.

В лабораторию первым делом припёрся откровенный чекист, хоть и в штатском. Занудным, а оттого весьма угрожающим тоном он вещал, что наша задача — прикинуться ветошью и не отсвечивать. Изображать обычный рабочий процесс, будто знатные иностранцы здесь уже несколько надоели своим присутствием. Донельзя тошнотворные десять минут моей жизни.

Явление делегации народу произошло в половине одиннадцатого. Нормально. Обеденный перерыв не под угрозой — за полтора часа гостя должны поводить по институту, похвастаться достижениями, напоить чем-нибудь, а потом увезти на новый объект.

Сначала в распахнутую дверь почти вбежал зам по науке Синегубов. Тот самый, который разрешил мне сдавать экзамен на знание английского. Аркадий Фёдорович зыркнул на пребывавших в готовности номер один моих коллег и сообщил куда-то во тьму внешнюю:

— Вот, пожалуйста, здесь у нас лаборатория специального назначения по проблеме: «Восстановление жизненных процессов при явлениях, сходных со смертью».

Конечно, название своего места работы я знаю. Просто вот так, вслух, полностью, редко кто произносит. Слишком длинно получается. Значит, началось.

В лаборатории сразу стало тесно. Потому что кроме знатного иностранца с непременным переводчиком, приклеенным к правому уху сопровождаемого, присутствовал Бурденко и восемь спутников из Наркомздрава, ВОКС и той самой четырёхбуквенной организации, без которой сейчас вообще ничего не обходится.

— Прошу любить и жаловать, господин Генри Эрнст Сигерист, профессор из университета Джонса Хопкинса, САСШ, — глуховатым голосом сообщил Николай Нилович.