Сразу видно: опытный кровопийца. Сейчас начнёт тянуть время, демонстрировать значимость. Вон как усы разглаживает. Осталось проверить давление в шинах и поохать минут пять перед запуском двигателя.

Но я не угадал.

— Куда ехать?

— Первый Тверской-Ямской переулок, там покажу.

— Что, номер дома не запомнили?

— Тринадцать дробь пять.

— Институт нейрохирургии, что ли? Так бы и сказали. Это мы в курсе.

У него в голове что, навигатор встроенный? Иначе как объяснить такое знание города? И я плюхнулся на переднее сиденье. Взгромоздил портфель на колени, правая рука привычно дёрнулась назад, в поисках ремня. Но я вовремя вспомнил, что их сейчас нет, и сделал вид, будто почесал спину.

Водила влез за руль, поколдовал с рычажками, кнопками, и машина завелась. Я бы последовательность действий не воспроизвёл. Не готов пока управлять автомобилем.

— Долго ехать?

— Не. Сейчас напрямую, до трёх вокзалов, а там — на Садовое, и, считай, на месте. Минут двадцать. Или быстрее. Как выйдет.

Мне понравилось: ни пробок, ни светофоров. Красота! Таксист к тому же оказался любителем получить от машины всё возможное. Жал шестьдесят, а временами — и больше. Небось, сейчас штрафов за превышение скорости нет. А уж камер на каждом столбе — и подавно.

Водила после пуска двигателя сразу перешёл на «ты».

— Проспал?

— Ага. Будильник не завёл.

— Бывает. Работаешь там, в институте?

— Да.

— Видел, как на мозгах операции делают?

— Конечно.

— Во, страсти. Придумали же такое. Девка моя школу в следующем году заканчивает, на врача хочет учиться. Как думаешь, получится?

— Я же с ней не знаком. Нагрузка большая.

— Она отличница у меня, такие дела, брат. Потянет. Поддержим её. Я работаю, моя тоже. Выкрутимся как-нибудь. Ты же выучился? Родители помогали?

— У меня мать одна.

— Вот, видишь. Я так думаю: пусть идёт.

Я не стал говорить, что если его дочь поступит, то на четвёртом курсе её ждёт ускоренный выпуск. Нечего из себя пророка корчить.

— Ну вот, приехали. Пятнадцать минут, и почти не опоздал. Два шестьдесят, по счётчику. Удачи!

Неговский не ругался. Просто посмотрел на меня, потом на стену, где висели часы. И всё.

— Доброе утро. Извини, проспал. Постараюсь не повторять.

— Я прождал тебя пять минут лишних, сам бегом всю дорогу потом.

— Ладно, давай покажу тебе кое-что. В качестве извинения.

Володя смотрел, как я натягиваю халат, потом беру в операционной толстую иглу, из тех, что шли для внутриартериального нагнетания крови, и выуживаю из ящика уретральный катетер.

— Странноватый набор.

— Ничего. Главное, что на пользу делу. Пойдём.

— Куда?

— Здесь рядом.

В морге института все мы уже стали если не своими, то наиболее близкими из пришлых. Ведём себя пристойно, за собой убираем. А что шумим иногда, так в секционном зале это не очень мешает.

Я сразу пошёл в кабинет к заведующему. Руководитель должен дать добро посторонним лицам творить сейчас в его подразделении нечто, не предусмотренное приказами. Неговский шёл за мной молча. Точно заинтересовался.

— Анатолий Фомич, здравствуйте, — поприветствовал я главного по вскрытиям.

— С утра пораньше решили? Есть для вас тело. Условия прежние.

— Да нам одну вещь проверить, обещаю — без большого вмешательства.

— Вы сказали, я услышал. Матюхин! Проведи коллег к вчерашнему!

Санитар показал нам труп. Старик, лет семидесяти. Худой, почти истощённый. Что же, для моей демонстрации это даже удобнее.

— И что ты хотел показать? — спросил Володя.

— Что там под ней, помнишь? — ткнул я пальцем в ключицу.

— Зачёт по анатомии решил мне устроить? Подключичная вена.

— А теперь смотри.

Точка Обаньяка ещё никак не называется. Не придумали пока этот доступ, значит и вход безымянный. Так что я просто воткнул толстую иголку в нужное место и направил куда надо. Эту манипуляцию я проводил много раз. Разучиться невозможно. Сопротивление, после него ожидаемый провал — и я на месте. Потом я взял катетер, до сих пор неизвестно зачем лежащий в нашей лаборатории. И продвинул его в иглу. Диаметры не совпадают, но это неважно. Сейчас как раз тот случай, когда кровотечение из центральной вены не грозит. А потом я сдёрнул иголку и изобразил лёгкий поклон. Не удержался.

— Берите, люди, пользуйтесь.

— Это ты что сделал?

— Показал принцип катетеризации центральной вены. Можно вводить что угодно под любым разумным давлением. И оставлять надолго.

— Где читал?

— Нигде. Не описано, я проверял. В кубитальную вену уже вставляли, видел статью. Баловство, там диаметр, сам понимаешь. Толку мало.

— Так просто… Никита, сейчас ведь ты скажешь своё любимое «но».

— А как же! Введение катетера через просвет более широкой иглы не годится. Риск кровотечения. Нужен гибкий проводник. Вводим его с иглой, потом по нему катетер такого же диаметра. Сам понимаешь, придется начать с поиска материалов. Всё должно стерилизоваться. Кровь в катетере будет сворачиваться. Нужен гепарин, промывать. И это точно не всё. Потом ещё всплывёт, гарантированно. Но сейчас есть принцип. Никем не описанный. А технику разработаем.

— Займёшься?

— Нет. Отдавай, кому хочешь. Здесь работы — непочатый край. И с какого конца подходить, я даже не думал. Так что без меня, Володя. Я точно пас.

— Я посмотрю. Но как ты додумался?

— Ты знаешь, кто в Харькове возглавляет кафедру анатомии?

— Нет.

— Воробьёв. Который атлас издаёт. На такой кафедре можно придумать даже как зубы через прямую кишку лечить, не только в вену входить.

— Спасибо. Правда, от тебя столько идёт… Боюсь, скоро привыкну.

— Значит, мне пора начинать пить, — засмеялся я. — Это фонтан идей быстро прикроет.

— Даже не думай!

— Не буду. Мне похмелье не нравится. Ну что, извлекаю?

В лаборатории нас ждало известие. Неговского вызывают в Наркомздрав. Сегодня к трём.

Необязательные сведения

…кто в Харькове возглавляет кафедру анатомии? — Владимир Петрович Воробьёв, великий анатом. Прославился не только анатомическим атласом (5 томов, первые 3 — соло, четвёртый — на пару с Синельниковым, пятый — без него), но и работой бальзаматора. Главный результат его трудов на этой ниве и сейчас можно увидеть по адресу: Москва, Красная площадь, 1. В конце 70-х в скверике через дорогу от кафедры анатомии, которую он возглавлял до конца жизни, был заложен камень, на месте которого планировалось поставить памятник учёному. Но потом на этом месте появился памятник Людмиле Гурченко. А бюст Воробьёву можно найти на территории, прилегающей к главному корпусу Харьковского мединститута.

Неговский пошёл к начальству. Визиты в министерство, как бы оно ни называлось, всегда штука неприятная. Потому что сидящих там не очень волнует, что ты сделал. Для них главное — красивые отчёты. Мало кто из этих чинуш хоть день проработал «на земле». А если и было в их жизни что-то, связанное с практическим здравоохранением, то оно давно забыто. Вряд ли сейчас в здании на углу Неглинной и Рахмановского переулка по-другому.

Володя вернулся примерно через час, ничего не сказал, только собрал какие-то бумаги и снова понёс на третий этаж, к начальству поближе. И больше в этот день в лабораторию не возвращался.

Я вернулся вечером в общагу, переоделся, попытался читать. Текст, правда, в голову не лез. Подумал, что можно уже и сходить на разведку, воспользовавшись географической близостью начальника. Но не потребовалось. Неговский и сам зашёл.

— Ну, живой?

— Вроде, да.

— Сильно ругали?

— Нет, так, для порядка. Занимаюсь непонятно чем, от утверждённой программы исследований отошёл, публикации за границу отправляю без спросу. Чего на самом деле хотели, так и не понял.

— Но задачу поставили? Или они тебя вызывали, чтобы лицо не забыть?