Царила тут буфетчица, одна на весь зал в полтора десятка столов. И ещё уборщица, которая как раз протирала столик, смахивая крошки. Я не стал на неё смотреть: вдруг она разводит антисанитарию и трёт все поверхности той же тряпкой? Как гласит одна из важнейших медицинских аксиом: что глаза не видели, организму повредить не может.

Из пирожных предлагались эклеры, картошка, корзиночки с кремом, какая-то песочная фигня и слойки. Волевым решением я остановился на эклерах — при их употреблении шансов обсыпаться крошками чуть меньше. К тому же они мне просто больше нравятся. А от Саши я получил карт-бланш: «Что угодно на твой вкус».

Заказ приходилось забирать самостоятельно, но это же и избавляло от необходимости общаться с официанткой. Нет худа без добра. В ожидании я рассматривал дешёвенькие литографии с видами столицы на стенах. Качество — детская раскраска. Зато, может, дыры в обоях закрывают.

— Ничего себе, у нас пир, — сказала Саша, когда я притащил по два эклера на каждого. Ну, и чай, единственный плюс которого был в том, что он — горячий.

— Сама сказала, что я волен заказывать что угодно. Ешь, потом покажу кое-что. Тебе понравится.

— Почему не сейчас?

— Потому что смотреть это лучше с чистыми руками и без внешних помех.

— И как мне теперь изображать воспитанную девушку, откусывать маленькие кусочки и тщательно их пережёвывать?

— Считай это испытанием.

— Как я могла забыть, ты же привык ставить опыты на живых существах.

— Ага, я такой.

Саша не выдержала, съела всё первой, и чай допила торопливо. Но я ведь никуда не спешил. И мне досталось прекрасное зрелище изнывающей от нетерпения девушки.

— Хоть намекни, что там у тебя.

— Зачем? Через пару минут сама увидишь. А сейчас, как говорила моя бабушка, пусть тебе похочется.

— Ещё немного, и я начну считать тебя живодёром.

— Заметь, я ведь не тяну время. Просто ем. Совсем немного осталось.

Наконец, я сдвинул тарелочки и стаканы на край стола, вытер руки свежим платком, и после этого достал из портфеля папочку. А их неё — первый лист. Глянул мельком: «Никто ничего не отнял». Хорошее начало.

— Почитай, — протянул я листочек.

— Почерк тот же! Как ты нашёл?

— Автора я знал, где искать — тоже. Единственная просьба: не стоит распространяться, что эти стихи у тебя есть.

— Она…

— Сейчас во Франции, — тихо сказал я.

— Тогда понятно.

И Саша начала читать. Один раз, потом второй.

— Как же красиво, да? Целую вас через сотни разъединяющих вёрст. Какие чувства!

— К моменту написания она с адресатом уже рассталась. Нравится?

— Спрашиваешь!

— Тогда вот ещё.

Следующим оказалось «Вчера ещё в глаза глядел». После него Саша чуть не заплакала. По крайней мере, уголки глаз промокнула. Ну да, сейчас стихи выполняют роль рок-музыки — вызывают массовые проявления эмоций. Поэтому огромное число людей совершенно спокойно шпарят рифмованные строчки чуть не километрами и не считают это особым достижением.

«Мне нравится» со своей задачей справилось. Девушка пару раз шмыгнула носом.

— Как же можно так…

— Муж её родной сестры. Умер от туберкулёза.

— А самое первое?

— Лучше тебе не знать. Пусть будет безымянный адресат.

— Но всё же! Ты знаешь?

— Да.

— Скажи, пожалуйста.

Я мог придумать любую фамилию — проверить это сейчас почти невозможно. Но я наклонился к девичьему уху и тихонечко сказал: «Мандельштам. Он арестован».

Саша кивнула и собрала листы в стопочку.

— Спасибо, — она подала мне стихи.

— Это тебе. Бери.

— Как здорово! Ты знал, чем угодить.

— Подожди. Есть ещё кое-что.

Думаю, сейчас мне можно было доставать из портфеля говорящего щенка или бриллиант карат на двести: эмоции и так уже плюхались на максимуме. Но появилась только маленькая книжечка страниц на сто с простенькой обложкой.

— Вот. От меня, на память. Автограф, к сожалению, поддельный. Но очень похож на настоящий.

Необязательные сведения

…Муж её родной сестры. Умер от туберкулёза… Мандельштам. Он арестован. — Оба раза ГГ ошибается: Маврикий Минц умер в 1917 от острого аппендицита, а Мандельштама арестуют только в ночь с 1 на 2 мая 1938 года.

В романах первое свидание заканчивается целомудренным поцелуем, после которого парень идёт домой, фальшиво напевая какую-то хрень. В кино, как я помню, всегда показывают именно так.

В принципе, почти весь комплект налицо и в моём случае. Узкий месяц, правда, канул куда-то за горизонт, но звёзды светили. Мороз к вечеру знатно пощипывал открытые участки тела, а закрытые просто дубели. Мои франтоватые перчатки не грели ни грамма, хотя я вытаскивал пальцы и сжимал их в кулак с минимальным положительным эффектом. Из носа капал конденсат, а на Саниных ресницах я видел мелкие сосульки. Наверняка на моих творилось то же самое.

Короче, погода к длительным прогулкам не располагала. Тут бы доставить девушку домой в состоянии, не требующем вмешательства комбустиологов. Хотя сейчас специалисты по термическим поражениям вряд ли успели отпочковаться от хирургов. Всякий, взявший скальпель — мастер на все руки. С чем больного на стол уложили, то и оперируй.

Короче, уже в полутёмном подъезде пятиэтажки мы остановились, и я негнущимися пальцами принялся расстёгивать портфель, чтобы достать подарки.

— Спасибо, Никита.

Бережно взять жемчужины русской поэзии у Сани не получилось — её пальцы тоже потеряли подвижность, так что листики она схватила, чуть смяв.

И тут же подалась вперёд и ткнулась холодными губами в мою щёку. Поступок для этого времени весьма смелый. Официальная позиция гласит, что до брака, примерно через полгода после знакомства, максимум можно подержаться за руки, а секс нужен исключительно для деторождения. Хорошо, что люди это всерьёз не воспринимают. По крайней мере, некоторые пианистки, так точно.

— И тебе спасибо за прекрасный вечер.

— Позвони мне завтра. Можно прямо с утра. Ладно?

— Хорошо. Иди, пока не замёрзла окончательно.

Саня тихонько хихикнула и ушла. Я немного послушал топот её каблучков, собрался с силами и пошёл искать стоянку такси. Мне тоже хотелось в тепло.

Я позвонил, как и договаривались, с утра, и мы мило поболтали с полчаса, пока руки не замерзли. Ни слова о поэзии серебряного века не произнесли. Я вернулся в общагу, а Саня сказала, что будет репетировать «Венгерскую рапсодию», номер второй, больше похожую, по её определению, на акробатику, чем на музыку. Исполнительнице виднее, я не только мелодию вспомнить не смог, но даже автора. Меломанство моё оказалось весьма однобоким. Классику я знаю слишком поверхностно.

— Знаешь, что сегодня день рождения мёртвой царевны? Которая с семью богатырями проживала? — спросил я, когда мы уже попрощались.

— Откуда это известно?

— Из текста. Вот в сочельник самый, в ночь, родила царица дочь. Это сегодня.

— Бог даёт царице дочь — так было в сказке, — уточнила Саша.

— Пусть так. Лучше подумай, где она с апреля наблюдала бесконечные вьюги, если богатыри собирались вытравить из леса пятигорского черкеса.

— Ужас, Никита, ты заставляешь меня работать головой. Она может заболеть.

— Ничего не могу поделать, это Пушкин написал.

А седьмого начались трудовые будни. Одно только и порадовало: оказывается, на всё время поездки за нами сохранится средний заработок. И ладно, что у меня прошлогодний в расчёт пойдёт. Месяца за три я стану почти миллионером. Смогу купить бостоновый костюм за тыщу четыреста.

И произошло ещё одно событие, которое, пожалуй, можно будет внести в календарь. В лабораторию пришёл военный. Тоже, кстати, военврач третьего ранга. Я сначала подумал, что и этот из санитарного управления РККА, но почему он тогда держит в руках номер «Экспериментальной биологии»?