…здания, где в моё время находился угрозыск, не было… старый двухэтажный особняк… с боковыми флигелями — современное здание МУР в неповторимом архитектурном стиле «сталинский ампир» на месте бывших жандармских казарм было построено после войны.

Все, кому не повезло в жизни встретиться с Тухачевским, многословно каялись… — Маршала расстреляли 12 июня 1937 года.

… семь из двенадцати томов Джека Лондона — издание осуществлялось в 1925−27 годах. Перевод не очень качественный, но, вроде как, первая попытка издать всего Лондона на русском.

… магазина «Мюр и Мерилиз» — ЦУМ, с 1933 года уже так назывался. До того — «Мосторг» с 1922 года.

Когда я ждал этого письма, то немного боялся. Чужая жизнь — дело неизведанное. Кто знает, какие там у матери с сыном были знаки и словечки? Но сейчас понял: тревога была связана с растерянностью и неопределённостью первого дня. Теперь вижу, что всё написано по шаблону, надо просто соблюдать очерёдность предложений. Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его. Желательно без эмоций.

Но письмо от матери Никиты я всё равно прочитал ещё раз. И даже перевернул, проверяя, не появился ли там какой-нибудь постскриптум. Конечно, нет. Сухие строчки, скрывающие материнскую любовь. Ни слова о том, почему была вынуждена уехать с насиженного места. Устроилась — и всё тут. Подробности — телепатическим сигналом.

Ответ сложился быстро. Я будто переписывал его, не задумываясь, из пособия «Письма сына родителям. Издание третье, дополненное и исправленное». Был рад получить весточку. Жаль, что передаточное звено отнеслось к своим обязанностям так наплевательски. У меня всё хорошо, лучше не бывает. Здоровье не подводит. Работаю, зарплата пристойная, начальник мне благоволит, а вышестоящий — так и вовсе почти любит. Соседей нет, новые штаны куплю вскорости. Не голодаю, семейных планов не строю. Если нужны деньги — сообщи, переведу сколько надо. Обнимаю, люблю.

Письмо даже перечитывать не стал, согнул листик пополам, потом сбоку ещё немного, чтобы тетрадная страница влезла по ширине. Написал адрес на конверте, заклеил. Сунул в портфель и постарался забыть. Утром брошу в почтовый ящик по дороге на работу.

Чтобы не размышлять о том, прочтёт ли мать что-нибудь между строк, ухватился за глупость. Я решил посчитать, сколько это — рубль за слово. Пришлось даже в столбик умножать. Нижний предел скорости речи лектора — примерно сто двадцать слов в минуту. За два академических часа — почти одиннадцать тысяч. Округлим до десяти за счёт показа таблиц и вводной части. Вопрос: есть сейчас в Советском Союзе специалисты, которым платят десять тысяч за лекцию? Вряд ли даже академику Павлову при жизни могли предложить такую ставку. Детская мечта так и останется несбывшейся. Но звучит красиво. О таком вспоминают, когда застолье переходит в стадию мемуаров и баек.

Доцент Кабаков наконец-то появился. Всё ему что-то мешало — то болел, то по основной работе был занят. Но вот — узрели кардиолога, да ещё и специалиста по ЭКГ.

Утром, когда мы с Неговским подходили к лаборатории, нас догнал мужчина с внешностью сумасшедшего учёного: крючковатый нос, залысины на лбу, взъерошенная пышная шевелюра и горящий взгляд.

— Здравствуйте. Кто из вас Неговский?

— Я, — отозвался Володя. — А вы?

— Кабаков, Исаак Борисович, — протянул он руку. — Что тут у вас за опыты такие, что без меня не обойтись?

— Давайте покажем. Вот, Никита Давыдов, наверное, лучше других сможет это сделать.

Гость только сейчас решил обратить на меня внимание. Протянул руку, ещё раз представился, будто я его не слышал несколькими секундами раньше.

— Начнём там, — кивнул я на дверь в лабораторию. — Кое-что лучше увидеть, раз вы заведуете кабинетом электрокардиографии.

Результат ручного усовершенствования продукта американских промышленников вверг нашего гостя в прострацию. Он долго доводил степень беспорядка в причёске до максимума, потом почти простонал:

— Как же я сам до такого не додумался?

Я попытался утешить его:

— Всё пока несовершенно. Точность снижается, да и надёжность так себе. До массового применения очень далеко. В таком виде годится исключительно для экспериментов. Раньше был осциллограф…

— И до этого не додумался!

— Не стоит расстраиваться, тот вариант тоже только для исследований. Аппаратуры нужной нет. Или есть, но дорого и не достать. Золотая кардиограмма получается.

— Вы используете только три отведения? Читали работу Уилсона о «безразличных электродах»? Если соединить провода через резисторы… Ладно, не к спеху. Расскажите о сути эксперимента.

Через десять минут этот странноватый семит был наш с потрохами. Он знал об ЭКГ всё. Только собрать в кучу не мог. Впрочем, как и все остальные специалисты, сколько бы их ни существовало в мире. А уж когда на бумаге пошла настоящая фибрилляция, Кабаков вообще замолчал.

Теперь, когда все участники собрались вместе, можно было начинать то, ради чего всё и затевалось.

Дефибрилляция. Наш шаг вперёд. Стоит поблагодарить Неговского: никаких пафосных речей насчёт нового слова и возможного научного прорыва не прозвучало. Он просто объявил начало очередной серии.

Правильно, в общем. Потому что первые пятнадцать попыток закончились пшиком. Стимуляция, ведущая к фибрилляции, разряд — а за ним асистолия. И так раз за разом. Понятное дело, тут вопрос подбора силы воздействия и везения.

Вроде и объявлялось буднично, что эксперимент номер такой-то закончен с результатом «ничего не вышло», но было видно: все ждут. Я ничего не говорил, потому что про крысиную дефибрилляцию мало что помнил. Ну, и легенда о сотне с лишним попыток создания красного стрептоцида сидела в памяти. Если мы знаем, как должно закончиться, значит, надо продолжать.

Вроде собирались на сегодня шабашить, но кто-то сказал, что относить последнюю крысу назад в виварий — плохая примета. Володя подумал секунду, а потом скомандовал: «Давайте».

Самец, старый, со сколотым правым верхним резцом. Его зафиксировали, потом Белоусов объявил для протокола номер и время. Доступ получили быстро: что там резать, ножниц достаточно. Ещё одна фиксация хронометража и параметров разряда. Пошла фибрилляция, поползла лента. Ужасненько, конечно, наводка сильная. Разряд, и…

— Отмечаю самостоятельный ритм сердца. Синусовый, единичные желудочковые экстрасистолы. Время: шестнадцать часов двадцать минут.

Ну, это дело стоит отметить. Имеем право. Получилось. Массовые рукопожатия и похлопывания по спине — как без этого. Бумажную ленту в рамочку, вестимо дело. Думаю, эта кривоватая кардиограмма с наводкой теперь войдёт во все учебники. Иначе и быть не может.

Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся. Так и есть. Во время бурного выражения чувств по поводу успешного финала опыта к нам заглянул сотрудник института. Я его часто видел. Ничего примечательного: субтильный, с немного виноватой улыбкой на типично интеллигентном лице, всегда, как говорится, застёгнут на все пуговицы. Молодой, ещё сорока нет. Работает в лаборатории электрофизиологии, рядом с нами. Особых причин для близкого знакомства не было. Я даже не уверен, что точно знаю, как его зовут.

— Здравствуйте. Владимир Александрович, что тут у вас? — спросил он у Неговского. — Не помешаю? У вас праздник какой-то?

— Опыт успешно завершили, Георгий Семёнович, — ответил Володя. — Думали, не получится, и вот, в последнюю минуту…

— На последней крысе, — добавил я.

— Да, — засмеялся Неговский. — Никита предложил, вычитал в журнале, мы решили довести до логического конца. Вы не знакомы?

— Юньев, Георгий Семёнович, — протянул руку наш гость.

Меня как током ударило. Потому что я знакомился с тем, у кого, в сущности, потырил открытие. Спросить бы, где Гурвич, но как? Откуда я могу знать его будущего соавтора? И даже если узнаю, то что? Пойду к нему и скажу: так и так, Наум Лазаревич, не желаете ли потрудиться на ниве реаниматологии? Вы всё равно до конца жизни у Неговского проработаете, почему бы не сделать это немного раньше? Дурь, конечно.