Внезапный персонаж выдающимся оратором явно не был. Говорил тихо, голос не очень приятный. Но Банько сразу подобрался, подался вперёд, показывая, что заранее готов согласиться со всем, что тот скажет. Не иначе — прибыл представитель старших товарищей.

— Что мы выяснили, товарищи, — начал он и тут же остановился, вдохнул. — Комсомолец Давыдов трудится, показывает результаты, получившие хорошую оценку своего руководителя. В общественной работе участвует.

Тут мужик полез в карман, вытащил платок и долго откашливался. Туберкулёзник, наверное.

Я посмотрел на Банько. Интересно, как он будет реагировать? Его линию признают неправильной. Комсомольский секретарь уже не хмыкал и глаза не закатывал. Поёрзал только немного, будто складка на брюках жмёт где-то в паху, а встать и поправить мешают обстоятельства.

Платок отправился по месту постоянной прописки, и спич продолжился:

— Возможно, товарищ Давыдов общественной работе уделяет меньше внимания, чем стоило бы. Но комсомольская организация вместо того, чтобы найти своему товарищу участок работы, на котором он бы оказался полезным коллективу, обратилась к репрессивным мерам. У вас, Леонид, наверняка резолютивная часть протокола уже готова, так?

Банько молчал. Впрочем, вопрос был явно риторическим. А Караваев и девочка-заучка почти синхронно начали быстро записывать. Не иначе, решили зафиксировать оригинальный оборот канцелярской речи.

— Хотелось бы узнать, Леонид, когда комсомол начал превращаться в сборище бюрократов? Какие ещё справки должны предоставлять ваши товарищи? Не высоко забрались?

Последнее слово он не договорил: его снова настиг приступ кашля, гораздо более интенсивный и продолжительный. Наконец, мужик разогнулся, вытер уголки рта и решил закончить, что задумал. Хотя, глядя на его синеватые губы и нездоровый румянец, я бы порекомендовал кислородиком подышать. Молча.

— Извините, — буркнул он. — Кстати, руководство института высоко ценит научные достижения лаборатории, которой руководит товарищ Неговский. За короткий срок они показали, что народные деньги потрачены не зря. Нужной работой занимаются наши товарищи. У меня всё.

После этого заседание прошло скомкано. Мужик ушёл в коридор и уже там снова принялся кашлять. Мне даже замечания не объявили. Это заметил Караваев и возмутился: как же, Авдееву наказали, хоть и без занесения. Непорядок. Быстренько проголосовали считать взыскание ошибкой.

Зато Леонид Евграфович показал бойцовский характер. Ни грамма отчаяния, вёл себя так, будто ничего и не случилось. Давал ценные указания секретарю, при этом удерживая за рукав Караваева, которому, наверное, хотел дать ещё более ценные указания. Почему-то вспомнились слова антисоветской песни «Как с верёвки смотрит вдаль комсомольский секретарь», но тут секретарь был бодр и активен. Подумаешь — слегка пожурили, чуть скорректировали курс. Уж не знаю, чья инициатива, но спасибо тому, кто озаботился моими возможными зарубежными поездками. «Хафиз Мустафа», жди меня, я верю, что мы встретимся.

— Идёшь? — спросил Володя. — Давай, успеем перекусить по-быстрому.

Знает, чем соблазнить. Конечно, в столовую сходить намного полезнее, чем созерцать бюро комитета комсомола в полном составе и по отдельности.

— Слушай, а что это за мужик был? — спросил я уже на лестнице.

— Парторг института, Виленкин.

— Может, ты знаешь, кто его пригласил? Вряд ли он посещает каждое комсомольское собрание.

— Я. Сходил и объяснил.

— Спасибо.

— Думаешь, отделаешься словами благодарности? Ты обещал много свежих идей.

— Разве я отказываюсь?

После работы произошло неожиданное. Встреча с дамой, причём, не по моей инициативе. Я шёл спокойно, никого не трогал, думал о науке и нравственных критериях строителей коммунизма. И немного о сегодняшнем меню в полюбившейся столовке.

— Никита, подожди, — вдруг услышал я сзади.

Голос женский, незнакомый. Точно не наши, лабораторные. Не Авдеева. И даже не секретарша Бурденко. Пришлось остановиться и посмотреть, кто же эта неизвестная мне девушка.

А мы встречались. Без общения. Лопоухая комсомолка. Фамилия её… такая смешная, казацкая… Непейвода, точно! А вот имя секретарь собрания не объявила.

— Слушаю, — ответил я без намёка на эмоции.

— Привет, — улыбнулась комсомольская деятельница. — Ты что-то не заходишь к нам.

Ещё бы знать, где это самое «нам» находится.

— Работы много, нет времени совершенно, — выдал я отмазку номер один из железобетонного списка.

— Конечно, вы там что-то выдающееся готовите. Весь институт говорит. Директор хвалил, а это серьезно.

Первый раз в жизни вижу, как человек пытается проковырять дыру в асфальте с помощью носка дамской туфли. Но если Непейводе хочется, кто я такой, чтобы отговаривать.

— Я на трамвай. Тебе в ту сторону? Могу проводить.

— Да, конечно, пойдём.

Ну, вот и спас асфальт от разрушения. Туфлю тоже.

До трамвая здесь — пять минут, даже нога за ногу. В отличие от дорогого метро, на остановке народу всегда много. А в час пик — и подавно. Вот и сейчас колыхалась такая толпа, будто там что-то бесплатно раздают. Поэтому я остановился метрах в десяти от скопления народа. Выгодная позиция: когда трамвай подъедет, вклиниваешься с разгона, выставив перед собой портфель, и тебя внесёт внутрь. Хотя можно пройтись пешком до Охотного ряда, погода хорошая.

— Ты извини, что я тебе до собрания не сказала, — после нескольких вздохов и фальстартов решилась начать девушка.

— Что именно?

— Лёня всех собрал и потребовал, чтобы тебе выговор объявили. Караваев не хотел…

— А ты промолчала, да?

— Извини. Я… Он же приказал.

— И зачем ты мне это говоришь? Чтобы я тебя пожалел? А вдруг Банько завтра тебе ещё что-нибудь велит сделать?

— Зачем же так? Я ведь…

— Всё, извини, мой трамвай.

Не знаю, что там у них было, мне не надо никак. Даже если забыть об ушах. Слабовольная девица, нуждается в сильном плече и бесконечном утешении. Пусть поплачет и найдёт себе другую жилетку. Может, она местная, и Давыдов хотел решить жилищный вопрос? А мне и в общаге неплохо. Привыкнуть ко всему можно. А то вляпаться по самое не могу с ней запросто: скажу что-нибудь не так — и готово.

В толпу я ввинтился вовремя, даже не на подножке висел, а прямо в салон внесли.

Кардиограф привезли через три дня, если считать выходной. Какой же дебил придумал эти шестидневки с фиксированными днями отдыха шестого, двенадцатого и так далее? Ведь так можно и умом двинуться. Это как вот брюмеры с термидорами у французов. До чего те дошли с этими экспериментами! При нормальном календаре Бонапарт бы наверняка остался простым артиллерийским полковником.

— Вот, Никита, ты просил — получай, — громко объявил Неговский. — Американский аппарат, осваивай.

Охренеть и не встать. Два чемодана, которые затащил Володя, стояли у входа. Я подошёл и посмотрел. Солидное изделие, конечно. «Дженерал Электрик», не китайский ноунейм. Приподнял один кейс, потом второй. Суммарно тянет килограмм на тридцать пять. Открыл тот, что ближе стоял и был меньше размерами. Судя по надписям, здесь аккумуляторы. Во втором оказался сам прибор. Внешне, конечно, всё круто: орех, металл, стекло, резина. Глянешь и сразу проникаешься уважением к такой солидной вещи.

В чехле с мануалом лежала и рекламная листовочка. Никакого глянца, скромненько. Производитель совершенно неполиткорректно заявлял, что человечество получило fool-proof изделие. В переводе на русский: любой дурак справится.

Но когда я прочитал руководство, захотелось заплакать. Хрень эта была совершенно непригодной для исследовательской работы. С помощью магии и электричества запись велась на фотопластинку, которую потом… надо проявлять! Хрен с ним, что пишет всего три стандартных отведения. Ни об усиленных от конечностей, ни о грудных никто ещё не знает. Но ждать проявки, чтобы выяснить, что записалось! Может, в поликлинике это и нормально, а для ловли фибрилляции желудочков, которая длится всего ничего — бесполезная груда металла с радиолампами внутри.