Письма из-за границы нам показали. Вернее, не сами письма, а реферативную выжимку, подготовленную в недрах Наркомздрава. На первой странице реферата были пометки из серии «копия в Главлит». Как же, секретные, блин, сведения о тщательно спланированной смерти очередного кабыздоха в научных целях. Я представил, как в редакции «Ланцета» послания собирают в отдельную папку или даже коробку, а потом курьер отвозит их в посольство. Потом, уже в Москве — в ВОКС, а оттуда — в наркомат. Главное, отзывы пришли. От восторга до скепсиса. Ну да, профессор такой-то решил повторить и быстро добился контакта оторванной грудины с позвоночником. На основании косорукости своих ассистентов он пришёл к выводу, что только освящённый дедовским благословением прямой массаж имеет право на жизнь.

— Ознакомились? — спросил Бурденко. — Неделя вам для подготовки тезисов ответа. Кто говорил о приоритете советской науки? Идею поддержали, так что вперёд, к новым свершениям. Бумагу вам не даю, единственный экземпляр. Придёт копия, получите на руки.

— Если позволите, Николай Нилович, я себе сейчас в приёмной перепишу основные моменты. И, конечно, на оригиналы писем взглянуть бы. Переводчики в наркомате хорошие, сомнений нет, но мало ли, какие нюансы…

— Я дам знать, когда нам их передадут. Под этот вопрос у учёного секретаря отдельная папка уже заведена. У него и почитаешь. Неговский, задание понятно? Выполняйте.

Ну да, наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи! За новые победы коммунизма! Был бы я на месте Банько, обязательно бы потянул цитатку у Никиты Сергеевича. Но мы — люди скромные, действуем только на ниве реаниматологии. Никаких песен, стихов и прочего контента. Даже если бы захотел — целиком не помню ничего.

Второго ноября на башнях Кремля зажгли рубиновые звёзды. Если честно, я не видел. Не пришлось как-то побывать в тех краях. Но, судя по газетам, прогрессивная часть всего мира провела этот день в радостных танцах с обращёнными в сторону Москвы лицами, а враги Советского Союза скрипели зубами в бессильной злобе. А что ещё оставалось делать, если такое стряслось?

А ещё все как один ликовали по поводу двадцатой годовщины Октября. Мне тоже посчастливилось. Во-первых, я комсомолец. Так что участие в собрании, на котором все дружно били себя коленкой в грудину, обещая очередные свершения, для меня обязательное. А потом ещё раз, в качестве члена коллектива института. Господь миловал, кстати, в колонну для участия в демонстрации трудящихся меня не включили.

Вот как можно делать науку, если виварий закрыт в связи с межвузовской конференцией, посвящённой… правильно, юбилейной дате? И ведь не проявишь недовольства. Даже в неформальной обстановке положено радоваться жизни, искренне восхищаясь свершениями. Газеты в течение двух недель, если не больше, перепечатывали речи товарищей, постоявших на трибуне Мавзолея, перемежая их крайне «содержательными» восторгами трудовых коллективов.

Нет, было ещё, на последних страницах: о станции «Северный полюс», войне в Испании, какой-то Брюссельской конференции, новом здании Ленинки и «черновом окончании» строительства Москворецкого моста. Ну, и выборы, выборы, кандидаты… Пожалуй, эту песню из будущего не стоит даже про себя вспоминать. А то вдруг наши органы под руководством ещё не ставшего врагом народа товарища Ежова научились мысли читать?

А ещё мне казалось, что совсем скоро должна приключиться какая-то жопа, причём неимоверных размеров.

Кстати, ботинки Никита купил вполне годные. Почти как новые, если хорошенько начистить.

Предчувствие меня не обмануло. В первый день очередной шестидневки, двадцать пятого ноября, с утра пораньше меня вызвали к директору института. Вернее, не одного, а сопровождающим к заведующему лабораторией.

Я посмотрел на Володю, но он только пожал плечами. Ему, как и мне, начальственные планы недоступны. Так что мы одёрнули халаты и пошли.

Надежда Аркадьевна пригласила нас посидеть в приёмной, и я от нечего делать начал листать телефонный справочник. Любой и каждый может узнать номер и адрес, допустим, писателя Пастернака. Или композитора Прокофьева. Есть шанс отправиться к ним в гости, попросить сделать селфи и взять автограф. Возможно, некоторые так и поступают.

Но нам не к деятелям культуры. Нас ждёт главный по нейрохирургии в этой стране.

Бурденко что-то писал. Никак не привыкну, что большинство документов создается от руки. Машинопись даже для руководителя такого уровня — на финальном этапе. Потому, наверное, и популярны все эти писчие наборы с тематическими скульптурками. Это позже они превратятся в бесполезные пылесборники, а сейчас — очень даже в ходу.

— Не будем водить хороводы, — сказал Николай Нилович вместо приветствия. — Я выяснил, откуда пошла инициатива, которую озвучили в Наркомздраве.

Фамилия Чапленко не прозвучала, будто её и не существовало. Таково селяви, что поделать.

Мы с Неговским остановились возле стульев. Глянули друг на друга, а потом сели.

— Принято решение, что результаты работы вашей лаборатории настолько хороши, что требуют практического воплощения.

Бурденко снял очки, достал бархотку, неспешно протёр стёкла, потом дохнул на них, снова протёр. А я всё ждал, когда же он произнесёт «но».

— Надо показать практические результаты. Не статью про собачек и трупы, а реальное клиническое применение. Понимаете?

Мы кивнули, хотя было ясно, что вопрос риторический.

— И где это предполагается осуществить? — осторожно спросил Неговский.

— Где, где. Там, где поводов много. Никита, тебе придётся поехать в Испанию. Ненадолго, на пару-тройку месяцев. Естественно, ты некомбатант, работа при госпитале. До линии фронта некоторое расстояние будет. Там тебя примут, обеспечат всем необходимым. Дата отъезда пока не определена, это предварительные намётки, не план даже.

— Разрешите?

— Говори.

— Считаю, что со мной должен поехать Неговский, — осторожно начал я.

— У него и тут работы хватит.

— Сами сказали, это ненадолго. Объясню свою позицию. Он — основатель лаборатории. Первое публичное применение метода должно быть связано с его именем. Это вопрос принципиальный. А я буду помощником.

Очки снова отправились на протирку. А Володя смотрел на меня взглядом, в котором смешалась, как говорят деятели искусств, целая гамма чувств.

— Серьёзно? Понимаешь, что ты — не того масштаба фигура, чтобы условия ставить?

— Поэтому я делегирую это вам, Николай Нилович. У вас масштаб как раз впору.

— Ты мне что? Делегируешь? — затрясся мелким смехом Бурденко. — Ой, не могу, — он хлопнул ладонями по столу. — Такого я никогда не слышал.

— Ну, и раз результаты хорошие, может, поднять вопрос о присвоении Владимиру Александровичу кандидатской степени без защиты?

Николай Нилович засмеялся так громко, что, наверное, его слышала не только Надежда Аркадьевна в приёмной, но даже и Непейвода через четыре кабинета в своей канцелярии.

— Идея хорошая, — сказал, вытирая слёзы, Бурденко. — Правда, трудностей не вижу. Но вопрос можно поднять только после… Ладно, развеселил, Никита, спасибо. Я сообщу о результатах.

Неговский молчал, пока мы шли по коридору третьего этажа. На лестнице тоже. Лицо вроде без эмоций, но губы слегка поджал. Перед дверью во двор я пропустил его вперёд. Он прошёл, но только затем, чтобы развернуться и стать ко мне лицом.

— А меня ты решил не спрашивать? Никита, это нечестно! Ты меня подставляешь!

— Погоди! — я поднял руки ладонями вперёд, но к Володе не прикоснулся. — Давай отойдём, нечего здесь стоять на дороге.

Мы шагнули в сторону вместе, будто репетировали этот танец долго и упорно.

— А теперь скажи, что я предложил не так? Что ты основатель и тебе надо продемонстрировать приоритет? Или степень не заслужил? Вспомни, Кабакову дали года два назад за пару статей. А в Испанию съездить — так для пользы дела. Согласен?