Остаток дня в лаборатории прошёл без эксцессов. Вот и хорошо, мне вчерашнего надолго хватит. Высидел секунда в секунду, собрал портфель и ушёл. Сегодня уже я с Неговским не попрощался. Детство, конечно, но должен ведь он понять, что разглашать сведения о состоянии чужого здоровья — не совсем правильно.

А выход из института, оказывается, опасное место. Здесь на одиноких научных сотрудников могут нападать девушки. Со мной уже второй раз такая фигня приключилась. Для разнообразия меня окликнула не Оксана, а Аня. Напарница по изготовлению стенгазеты. Этот голос не забыть мне никогда.

— Никита, ты не загордился? Идёшь, никого не замечаешь.

— Привет. Извини, задумался.

— О подвиге по спасению Лёни?

Она как-то ловко просунула руку мне под локоть и даже слегка прижалась при этом. По крайней мере, ту сбрую, которую она носила под платьем, я ощутил весьма явно. И при этом жест получился совершенно натуральным, без какой бы то ни было сексуальности.

— Не смешно. Уж о ком, а о Банько думать не хочется.

— Да брось ты дуться на него. Прошло ведь, — она улыбнулась. — Куда направляешься? Прогуляюсь с тобой немного.

— На Кузнецкий Мост хотел.

— Отлично! По Петровке пойдёшь, да? Доведёшь меня до «Эрмитажа»?

— Хорошо.

Идти до сада от нашего института совсем немного: до Садового кольца, перейти дорогу, и ты почти на месте. Аня пыталась выведать, что мы будем делать с кардиографом после того, как проверили всех сотрудников. Я честно признался, что будем лупить током сначала крыс, а потом собак. Авдеева вспомнила, как кормила соседскую болонку и какие смешные вещи та творила за кусочек хлеба.

— А можно будет посмотреть на ваши опыты?

— Наверное, да. Ничего секретного у нас не намечается. Хотя вряд ли это будет очень интересно: ты увидишь большей частью спины экспериментаторов, которые что-то делают, а потом расходятся. Повторить миллион раз.

— Но ты же объяснишь, что там делают? Вот, ждёт уже, — сказала Аня, кивая на парня, который беспокойно топтался у входа в «Эрмитаж».

— Кто это?

— Жених мой, Федька. У нас свадьба через три недели, представляешь? Сама поверить не могу. Пойдём, познакомлю вас.

Жених оказался парнем простым и бесхитростным. Похоже, для него весь мир сейчас вращался вокруг этой девчонки с необыкновенным голосом. Он и на меня внимание обратил только потому, что Авдеева меня представила. Рассказ о том, как мы скоро будем всех оживлять, а пока для этого уничтожаем подопытных животных, заинтересовал Фёдора исключительно благодаря озвучке. Думаю, таблицу умножения в исполнении своей невесты он бы слушал с таким же вниманием.

Я пробыл с ними ровно столько, чтобы мой уход не показался совсем уж невежливым. Хотя нет, чуть дольше. Съел ещё мороженое в их компании, шарик между двух вафель с именами. Мне достались Зоя и Саша. Вряд ли я стану большим поклонником этого лакомства. Единственное его достоинство: оно холодное. Тает быстро, водянистое. Народ, правда, ест с удовольствием.

Удивительная улица, теперешняя Петровка. Совпадений с привычной мне не очень много. По крайней мере, здания, где в моё время находился МУР, не было. Вместо него — старый трёхэтажный особняк, довольно запущенный, с боковыми флигелями. Я на номер дома посмотрел: вдруг ошибся? Нет, всё правильно, и даже что-то милицейское по этому адресу и сейчас располагалось, сбоку. А в центральном здании какой-то отдел Мосгорисполкома.

Но я пошёл через дорогу. Там, у забора Екатерининской больницы, собралась небольшая толпа любителей почитать газеты на халяву. Как раз заканчивали вывешивать свежие номера. И я вдруг понял, что новостями интересовался только в самый первый день, когда Маша Неговская читала мне об испанской войне и подготовке перелёта через Северный полюс. А потом только вскользь заголовки цеплял, о своре фашистских прихвостней и встрече Отто Юльевича Шмидта, потому что полюс наш. Гордость, конечно, берёт, но практической пользы от посещения этой точки на глобусе я пока понять не мог.

Сегодня газеты продолжали гнобить врагов народа, нарком Ежов докладывал партии о разоблачении антиправительственного заговора, а возле Мадрида идут бои. Все, кому не повезло в жизни встретиться с Тухачевским, многословно каялись, что не смогли распознать замаскировавшегося гада, а газеты охотно предоставляли им для этого дефицитные площади. Тоска, короче. Пойду лучше на книжные развалы. Там какой-нибудь роман приобрету. И не один. Желательно, чтобы не про двадцатый век.

Моей добычей стали семь из двенадцати томов Джека Лондона. На какое-то время хватит. Я решил не жадничать. Копить много книг смысла нет. Тут же на развале лежал «Камень» Мандельштама. Второе издание, шестнадцатого года. Я взял, посмотрел. Попалась «Бессонница». На титульном листе автограф: «Дорогому Николаю от автора, 5 марта 1916». И подпись. Я закрыл книгу и положил назад. До тех времён, когда эта тоненькая книжечка станет украшением любой библиотеки, ещё долго. А огрести кучу неприятностей можно уже сейчас. Пока я заталкивал в портфель свою добычу, глянул в сторону. Буквально в трёх метрах от меня стоял тот старик, у которого я купил записную книжку. Но спросить у него о таинственном Дмитрии и том, кто такой Н, автор памятного письмеца, не успел. Секундой спустя там уже никого не было.

Может, показалось, или просто кто-то похожий стоял? Да и зачем он мне? Наверняка его объяснение происхождения вырванной страницы будет намного проще той мистической ерунды, которую я придумал.

Но себе-то можно и не врать. Если я задал себе вопрос, значит, хочу получить ответ. Ведь тогда, на второй день, я пошёл не только за портфелем. Барахолок хватает, а вернулся я на одну. Для полного спокойствия мне надо много чего, и объяснение той злосчастной записки — как бы не краеугольный камень.

Но нет, так нет. Что толку переживать? Пора домой, стоять у стены бывшего магазина «Мюр и Мерилиз» смысла нет. Народу много, почти каждый проходящий мимо норовит толкнуть или наступить на ногу.

Как бы там ни было, а оттягивать вскрытие конверта, полученного у коменданта ещё вчера, не стоило. Я специально не прятал его, вытащил из кармана и положил на стол, адресом вверх.

Разобрал книги, заварил чай, отпил первый, обжегший язык, глоток, а потом взял нож и аккуратно разрезал конверт сверху. Внутри лежало два отдельных листа бумаги, вложенных один в другой. Наружный, из ученической тетради в линейку, манил жирной кляксой в углу. Её пытались стереть, в итоге получилась корявая комета.

Это была сопроводиловка от тёти Люси: «Вздравсвуй Никита! Прости что уж так вышло и я потиряла аддрес куда напесать а потм Валька найшла иво и я шлю что направела твая мама». Буквы скачут и наезжают друг на друга, да и почерк неустоявшийся, почти детский.

Внутри — листик скверной бумаги, с заметными вкраплениями недомолотой целлюлозы. Почерк тот же, что и в письмах из тайника. Такое же стандартное начало про здоровье в первых строках. А во вторых — уже другое: «Я, Никитушка, работаю табельщицей на самолётном заводе. Хотели кладовщицей поставить, да похлопотали хорошие люди, и теперь я здесь, в тепле. И платят тут больше, ненамного, но копеечка к копеечке, смотришь, и денежка есть. Как ты там устроился? Удалось ли договориться, чтобы без соседей? Платят вовремя? Помнишь, ты говорил, что будешь учиться, пока каждое твоё слово не будет стоить рубль? Все смеялись, а ты не слушал, поехал, чтобы добиться. Старайся там, ты же у меня умница. Откладывай деньги, чтобы купить хорошую одежду. Пиши мне по адресу: Иркутск, Малая Еланка, Давыдовой. Почтальонка тут добрая, мы с ней дружим, найдёт и передаст. Будь осторожен там, сыночка. Целую тебя и обнимаю».

Необязательные сведения

ОСОАВИАХИМ — Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству, потом ставшее ДОСААФ. И десятка на него — не предел, могли содрать и побольше.