— Никита, ты дома?

Неговский. Помнится, как раз его я совершенно эгоистично собирался разбудить среди ночи.

Ответить пришлось, а то вдруг Володя решит, что меня нет в комнате, и уедет на работу. К моменту его следующего визита я гарантированно окочурюсь. А жить так хочется, ребята. И я что-то прохрипел пересохшим горлом. Изо всех сил. Хорошо, за дверью в этот момент объявили три секунды тишины.

— Слышал? — спросил у кого-то Неговский.

— Вроде да, — ответил ему неизвестный.

— Ломаем.

Общажная дверь хлипенькая, поддалась со второго удара. Заскрипело ломающееся дерево, и через секунду я увидел штиблеты у своего носа.

— Воды, — прохрипел я в киношной манере.

— Ого, брат, да ты горишь весь, — сообщил мне мой начальник, попробовав на ощупь лоб.

Сил и желания шутить про капитана Очевидность не было. Все мои хотелки сосредоточились на звуке льющейся в кружку воды. Вскорости мне приподняли голову и начали утолять жажду. Божественный напиток.

— Наверное, у меня пневмония, — попытался сказать я.

Вышло так себе. Никто не услышал. Неговский как раз давал ценные указания неизвестному взломщику, чтобы тот мчался к телефону и вызывал неотложку. А я с ужасом осознал, что у меня холодные пальцы на руках. Первый признак инфекционно-токсического, чтоб его, шока. Ставлю все свои деньги против одной копейки, что преднизолона сейчас в больницах нет.

Неотложка ехала целую вечность. Я пытался вспомнить, чем сейчас можно лечить шоковых пациентов, и утыкался в глухую стену. Нет ничего. Совсем. Нихрена вообще. Антибиотики? Нет. Гормоны? Ответ прежний. Восполнить ОЦК? Ладно, тут что-то возможно. Литр пятипроцентной глюкозы и литр, хрен с ним, Рихтера. Или его не придумали? Кем был этот Рихтер? Пианистом. Очень смешно. Ладно, любой солевой раствор. Если не поможет, вернее, когда, переводим на ИВЛ. Что там? Нет аппарата? Пишите уже посмертный эпикриз, самое время.

Извозчики примчались вдвоём. Возможно, врач и фельдшер. Или без врача. Главное, сразу с носилками. И чемоданчиком. Наконец-то я узнал свои показатели. Сорок и три десятых градуса, восемьдесят на сорок миллиметров ртутного столба, сто сорок ударов и тридцать шесть дыханий. И да, крепитация мне не послышалась. Снежный хруст слипшихся альвеол подтвердил весь конвульсиум, собравшийся вокруг моего тельца. Над средней и нижней долями правого лёгкого. Диагноз простой, студенческий, без изысков. Крупозная пневмония. Мои поздравления, Дмитрий Григорьевич, также известный как Никита. Теперь точно сдохну.

Меня загрузили на убогие брезентовые носилки, даже ничего не постелив. Получилось чуть боком, и я лежал щекой на воняющей лизолом и какой-то дрянью поверхности. Сил сопротивляться не осталось. Зато мне жахнули камфоры! Наверное, теперь должно сразу полегчать. И резиновый аромат кислородной подушки. Мёртвому припарки, конечно. Сейчас, жди, дадут потоковую подачу.

Неговский спросил, куда меня повезут, и я услышал адрес своего последнего пристанища: терапия Первого мединститута, что на Большой Пироговской. Кто там сейчас заведующий? Какая разница, меня никакая фамилия не спасёт.

Дальше всё как в тумане. Меня куда-то тащили, грузили, везли, переносили, а я думал о кончике носа, который при тряске соприкасался с брезентом. И даже стандартная мантра приёмного покоя «Что ж вы таких возите, ироды, ему жизни осталось на три вдоха» не отвлекла меня.

Путь к палате в памяти не задержался. Был холодный стол рентген-кабинета, скучная перебранка санитарок, койка с деревянным щитом и кусачее одеяло, которым меня накрыли. Кто-то прислонял холодный край стетоскопа к коже, совершенно бесцеремонно ворочая с боку на бок, открывал мне рот и оттягивал веко. Потом щупали живот и, перевернув набок, пытались что-то обнаружить в прямой кишке. А после всего воткнули в вену иголку, вроде даже с первой попытки, и положили грелки под руки. А ещё — что-то холодное на лоб. Я не спорил. Лежал и пытался дышать. Кто-то напоил меня. Добрые люди, спасибо, что вы есть.

Мне кололи что-то в ягодицы, с обеих сторон, чтобы не обидно было. Может, я бы и спросил, что там такое бесполезное в меня вводят, но сил не было. Сознание держалось на раздражителях, мысли отсутствовали. Только и осталось: повернули, дёрнули, укололи, укрыли. И носик поилки, пробирающийся между зубов.

А потом я провалился в спасительное забытьё. Как же хорошо, оказывается — уснуть. Даже если при этом и не увижу снов.

Я просыпался — снова ночью, под хрип и кашель соседей по палате и тусклый отсвет лампы из коридора в дверном проёме. Подумал даже, что коль скоро замечаю такие подробности, может, мне стало легче? А потом опять проваливался.

Утром проснулся на влажной подушке. Это хороший знак, как говорили старые врачи. Температура рухнула, не иначе. На сколько? Градус? Два? И у меня достаточно жидкости, чтобы потеть. Вроде даже и почки работают. Где тут эти лекари? Давайте, докладывайте: температура, давление, газы крови. Что там с биохимией? Активность трансаминаз? Очень весело. Тут бы хоть общий анализ крови сообщили.

Нет, правда, если не обход, то хотя бы медсестра с термометром — где? Санитарка с уткой тоже не спешит.

Дождался, конечно, и ту и другую. Показатели мне, правда, не сообщили, заявив царственно: «Доктор на обходе скажет». Помог сосед, старик с жестоким кашлем, со снайперской точностью сплёвывавший мокроту в форточку. Он поднял планшет с температурным листом, висевший в ногах, и сообщил:

— Написала тридцать восемь и девять десятых. Херовые дела, паря. Дышишь, будто подстреленный. И койка твоя чёрная. За неделю третьим будешь.

Умеет наш народ вселить оптимизм. Прямо каждое слово укрепляет жажду к жизни.

На обход меня снова разбудили. А я и не заметил, как задрых. Целая делегация пришла глянуть, как я тут загибаюсь.

Возглавлял шествие натуральный барин — с императорской лысиной и профессорской козлиной бородкой, в ослепительно-белой накрахмаленной рубашке с галстуком, завязанным шикарнейшим узлом. Он остановился возле меня и молча глянул на ассистента — лет тридцати, в стоящем колом халате и колпаке без намёка на складочки.

— Здесь, Максим Петрович, наш коллега, врач.

— Сейчас он больной, пора запомнить. Выздоровеет, станет коллегой. Докладывайте.

— Правосторонняя крупозная пневмония с поражением средней и нижней доли. Болеет вторые сутки, доставлен… При поступлении… Вводилось…

— Анализы, — оборвал его барин.

— Лейкоцитоз тридцать, Максим Петрович, формула с резким сдвигом влево, множество юных форм…

— Понятно, — с раздражением ответил начальник. — Продолжайте. Следующий.

Даже для порядка не подошёл. Не говоря уже о том, чтобы послушать. Ему хватило лейкоцитоза с моей одышкой и синей мордой. И я понял, что интереса ко мне нет. Потому что перспективы отсутствуют. Хотя руки, кстати, не холодные. Впрочем, на этом хорошие новости и заканчивались.

Посетителей я не ждал, а они пришли. С моей койки дверь видна хорошо. Она приоткрылась, и на пороге появился Неговский. Ну, хоть кто-то пришёл посмотреть, жив ли я ещё.

Сил хватило только на вялый взмах рукой. Володя кивнул, оглянулся, а потом зашёл в палату. На деда-кашлюна он даже не посмотрел, сразу прошёл ко мне.

— Привет. Как ты?

— Спасибо, что помог, — прошептал я. — Пока не очень хорошо. Володя, найди моего врача, посмотри, чем меня лечат. На обходе не сказал.

— Сейчас узнаем. Кончаловский расскажет.

— Кто это?

— Заведующий кафедрой. Который учебник по внутренним болезням написал, помнишь? Ведущий специалист по заболеваниям лёгких.

Теперь всё ясно. Раз эксперт, значит, у него в глаз вмонтирован рентгеновский аппарат, подходить к болящим нужды нет.

Вот же я дурень! От интоксикации мозг работает со значительным торможением. Кому может давать отчёт о моём лечении тот самый Максим Петрович? Уж не безвестному завлабу, которых по столице сотни. Только такому же начальнику, или кому рангом повыше. Так что когда через несколько секунд в палату зашёл Бурденко, а его почтительно поддерживал под локоток тот самый барин, от величия которого сейчас почти ничего не осталось, я сильно удивился.