Меня перевели в трёхместную палату, поближе к посту. Оказалось, что даже самые лучшие условия можно совершенствовать, если в гости к тебе приходит Бурденко. Никто в моей палате не умирал и не выздоравливал. Два соседа средних лет оказались записными молчунами, так что я только на обходе узнал их фамилии. И ко мне никто не лез. Они читали газеты так подолгу, будто хотели заучить партийную прессу наизусть. И это лучше, чем если бы они играли в шахматы, или, упаси господи, домино.

Скучно не было. Мне хватало собственного общества, и я раз за разом крутил в мыслях организацию маленького, койки на четыре, реанимационного блока. Даже не отделения. И каждый раз понимал: воли почти всесильного Бурденко может не хватить. Площади и персонал. И то и другое надо у кого-нибудь забрать. Да меня прибьют в тёмном переулке. Или начнут строчить доносы во все инстанции. Даже если привлечь анестезиологов, их надо обучить. Кто этим будет заниматься? Мне как-то не хочется. Одно дело — в ординаторской бухтеть на молодых специалистов и выдавать им мудрость по чайной ложке в виде баек, а другое — писать учебные планы, читать лекции, вести семинары. Я умею это, но не хочу. Придумал: научу одного, а тот пусть передаёт знания остальным.

Улучшение наступило на пятые сутки заболевания. Я проснулся ночью совершенно мокрый. Насквозь, будто меня облили водой. Подушка чуть не хлюпала под щекой, с волос капал пот, рубашку можно было выкручивать. И слабость. Сил хватило только, чтобы сбросить на пол мокрое постельное бельё.

Наверное, шум привлёк дежурную сестру. Она заглянула в палату, увидела меня и побежала по коридору в ординаторскую, звать врача. Я услышал, как она тихо сказала: «У Давыдова из четвёртой палаты кризис». Топот в коридоре удвоился, и уже через минуту мне мерили давление, совали в подмышку термометр, а санитарка стояла чуть в сторонке, готовая сменить мне мокрое бельё.

А я только тупо улыбался. Кажется, самое страшное позади. Ещё побарахтаюсь. Наверное.

Утром после кризиса я был слаб. Но при этом температура рухнула до смешной отметки — тридцать семь и три десятых. С такой даже больничный открывают. Давление, правда, держалось как у барышни на втором месяце водно-воздушной диеты, но надежда, что это пройдёт, крепла. Доктор Шелест склонялся к мысли, что перевод в патанатомию мне уже не грозит. Двухлитровую инфузию, правда, оставил. Возможно, в последний раз. Потом будет снижать объём.

И пошли посетители. Первым прибыл Неговский на служебной машине, выделенной высоким начальством. Зашёл в палату сразу после обхода. Может, даже ждал в коридоре, решил не мешать. До этого я визитам вяло сопротивлялся, но сегодня не стал. Теперь мне хотелось, чтобы кто-то кроме местного персонала увидел, что я жив, хотя и совсем не здоров. Попросил привезти мне какую-нибудь книгу из моей комнаты. Прощаясь, Володя чуть замялся и сказал:

— Помнишь, ты говорил про письмо?

— Да. Нашёл?

— Извини, отправлять не стал. Наверное, когда ты под дождь попал, конверт промок, расползся в углу. Да и само письмо расквасилось. Придётся переписать, наверное.

— Ничего. Главное, тебе не понадобилось его перекладывать в другой конверт, чтобы отправить со своим дополнением.

— Хм, а я ведь не думал об этом.

По глазам было видно, что думал. Но лучше пусть говорит, что нет. Мне приятнее.

Голос Авдеевой я услышал из-за двери. Что её сюда привело? Сначала не поверил. Второго такого тембра просто не могло существовать. И правда, Аня. Вошла в палату, на плечи накинут больничный халат, в одной руке свёрточек, другой она придерживала ридикюль. Посмотрела по сторонам, наткнулась взглядом на мою небритую рожу, улыбнулась.

— Никита, привет. Болеешь? Ты это дело брось. Извини, что раньше не заходила. Только сегодня узнала, отпросилась, чтобы проведать товарища. Что молчишь? Не рад?

— Рад, Аня, — я попытался сесть, но не получилось. — Не думал даже, что ты…

— Кто мне обещал показать опыты? Давыдов, я помню. Ты же не обманешь бедную девушку?

И она засмеялась. Звонко, будто мы не в больничной палате, пропахшей болезнями и дезинфекцией, а в саду «Эрмитаж».

— А жених как?

— Федька? Что с ним станется? Мечтает, когда мы пойдём в загс и запишемся.

— А ты?

— Зачем мне мечтать, я и так знаю. Что, за мной приударить решил?

— Только после твоего развода. Я с замужними дамочками не путаюсь.

— Значит, никогда. Федька, он надёжный. Я тебе яблоки мочёные принесла, будешь?

— Да.

Яблоки оказались в самый раз: антоновки, кислые, ядрёные, пахнущие ржаной краюхой и смородиновым листом. Первое я слопал мгновенно. Потом второе и третье. Как же мне хорошо стало! Вот этого, оказывается, мне и не хватало.

— Спасибо, Аня.

— На здоровье. Давай, вытру тебе подбородок, а то заелся, как дитё малое. Всё, пойду я, свиделись. Пока, Никита, выздоравливай.

На третий день после кризиса я начал тяготиться больницей. По моему глубокому убеждению, делать здесь мне больше было нечего. Разве что трёхразовое питание выгодно отличало это заведение от общаги. Там бы мне пришлось заботиться об этом самостоятельно.

Я выбрался на улицу, погулял во дворе. Вернее, посидел на лавочке, потому что идти не смог уже метров через двадцать. Прикинул, сколько бы мне пришлось пилить от общаги до метро. Запутался, получалось что-то около трёх с половиной часов. Это при условии, что за мной будет следовать верный слуга с раскладным стулом.

Прямо на лавочке я был захвачен врасплох профессором Кончаловским.

— Гуляете, Давыдов? Я присяду, с вашего позволения?

Никакого барства и высокомерия. Обратился как к равному, совсем не сверху вниз. Кто знает, может, то у него была специальная маска для совместных обходов? Чтобы пациенты боялись с просьбами приставать. Если так, снимаю шляпу, отличное воплощение.

— Здравствуйте, Максим Петрович. Окажите честь.

Он улыбнулся, сел почти рядом, в полуметре. Вроде и вместе, но и друг другу не мешаем. И даже совершенно демократично откинулся на спинку лавочки, а потом закинул ногу на ногу, предварительно поддёрнув штанину таким шикарным жестом, что я понял: это врождённое. Научиться подобной изысканной простоте невозможно.

— Расскажите о стрептоциде. Продолжаете принимать?

— Да, там же курс недельный, четыре раза в сутки по грамму. Что сказать? Переносится хорошо, побочных эффектов я не заметил. Впрочем, у меня и без него было всё, сами понимаете: тошнота, потеря аппетита, жар. Трудно понять, что от чего. О бактериостатическом эффекте тоже доложить не могу. Косвенным признаком успеха можно считать кризис, наступивший по нижней границе срока. Ну, и восстанавливаться я начал довольно быстро.

— Очень хорошо рассказываете. Чувствуется школа, — заметил Кончаловский. — Будто вы, Никита…

Он запнулся, и я пришёл к нему на помощь:

— Алексеевич. Давайте без отчества, я ещё молод, надо успеть насладиться этим состоянием.

— Вот, и это тоже, — он выпрямился и посмотрел на меня, будто пытался что-то найти на моём лице. — У вас интонации человека, который сделал сотни докладов. Вы, Никита, даже не задумываетесь, не вспоминаете подходящих слов. Ответ рождается готовым. Для такого опыт нужен, и большой.

— Хорошо учили, Максим Петрович, — я постарался улыбнуться как можно проще. — Профессор Альперн, мой наставник, расслабляться не давал. Но я благодарен вам за оценку. От вас это вдвойне приятно слышать.

— Хотел бы я, чтобы у меня были такие ассистенты, — вздохнул Кончаловский. — Увы, в последнее время везёт другим. Благодарю за беседу, Никита Алексеевич. Досадно, конечно, что мы познакомились при столь печальных обстоятельствах. Но я желаю вам всяческих успехов. Впрочем, судя по отзывам Николая Ниловича, вы и так многое уже сделали. Не вставайте, прошу вас. Отдыхайте.

Он поднялся, едва заметным жестом одёрнул брюки и пошёл по дорожке. Тяжело, устало.