— Ты не слишком быстро выздоровел, Никита? Тебе отдыхать надо, а не формалином дышать.

— Я ещё до болезни спрашивал, Николай Нилович.

— Чтобы я тебя в институте не видел, пока бюллетень не закроешь! И улыбочку свою для барышень прибереги! Всё, идите, статью я отправлю.

Неговский пошёл работать, а я поехал в Ленинку. Для прикрытия, не для знаний. Если начнут интересоваться, у меня будут свидетели, что я искал — и не нашёл.

А меня запомнили. Те же хранительницы читального зала зарубежной периодики улыбнулись мне как родному. Шоколад, наверное, понравился. Я им ещё принёс, но сразу отдавать не стал, чтобы щепетильные дамы не восприняли подношение как попытку подкупа.

— Вы «Ланцет» брать будете? Новые номера есть.

Пришлось согласиться. Но основную задачу я обозначил в придачу к заявке на выдачу подписки журнала.

— Мне всё, что связано с массажем сердца, пожалуйста. Англоязычная пресса, последние три года. Да, начиная с тридцать пятого. Раньше не надо.

Я полистал «Ланцет», зачем-то переписал адрес редакции. Хотя если дадут разрешение на печать за границей, то и без меня отправят куда надо.

Потом посмотрел, что нашли по массажу сердца. Как и ожидал: рассусоливания о травме миокарда при механическом воздействии, парочка «вот был случай, сейчас расскажу, вы не поверите». И всё.

Но списочек я составил, можно будет продемонстрировать Николаю Ниловичу: работал, искал, не нашёл. Шоколадку девчатам подарил. На этот раз отказываться никто не стал. Улыбнулись, наказали не забывать о скромных работниках библиотечного дела.

Кузнецкий мост сегодня порадовал. Я нашёл Уэллса на английском, первые издания «Машины времени» и «Человека-невидимки». Восемь рублей за всё. Хотели десятку, но я сбил цену, придравшись к выдранным кускам форзаца: вероятно, удаляли экслибрис. Продавец явно не знал, чем торговал. Для него это были просто книжки на незнакомом языке. Зато я уверен: это намного интереснее «Железной пяты». И объяснение имеется: язык совершенствую. Хотя кто их знает, блюстителей пролетарской невинности. Афишировать точно не буду.

Статью на английский я перевёл сам. Да и что там переводить? Я столько выпить не смогу, чтобы такие элементарные слова забыть. Неговскому показывать не стал. Во-первых, он немецким владеет, а во-вторых, свою часть работы уже сделал. Да и нет у Надежды Аркадьевны пишущей машинки с латиницей. Не сможет перепечатать.

Утром я встал, не спеша позавтракал, побрился, сунул в портфель бумаги, да и отправился к метро. Как раз утреннюю дозу шагов отмахаю. Оставалось совсем немного, я до Пятого Бабаевского переулка дошёл и вдруг остановился. Внезапно дошло, что у меня от интоксикации развилось скудоумие в тяжёлой форме. Будь я хоть немного сообразительнее вот этого пенька у забора, понял бы, что слишком хорошо — тоже плохо.

У меня получился перевод для журнала двадцать первого века, к тому же с артиклями, расставленными в правильных местах. А сейчас, небось, и в грамматике разница имеется, и терминология может отличаться. Мне бы в Ленинке не мечтать, упиваясь собственной мудростью, а повнимательнее смотреть, что и как пишут в периодике.

Тоньше надо действовать, не высовываться. У меня же есть благожелательно настроенный ко мне кадровик, у которого… Короче, надо ехать в пединститут иностранных языков, платить там небольшую денежку и получить перевод с институтской печатью. Займёт это совсем немного времени.

Виктор Семёнович помог, и очень даже. Стоило мне рассказать о возникшей нужде, он тут же позвонил своему приятелю, договорился, и уже через час я оказался в Петроверигском переулке, где встретился с Андреем Борисовичем, действительно похожим на язвенника. Тот выслушал меня, покивал, а потом махнул рукой:

— Сейчас всё устроим. Двигайтесь за мной.

Интересно он выражается, но мне это не так уж и важно. Главное, что не отказал. Андрей Борисович уверенно шёл по коридору, потом открыл какой-то кабинет и сказал:

— Тимофеев? Чем занимаешься? Подработать не желаешь?

Я подошёл поближе и увидел специалиста повышенной лохматости. Лет ему было чуть за тридцать, но с такой гривой на голове я помню только химика Менделеева, но того обычно изображают причёсанным.

— Что надо? Предупреждаю: с перевозкой мебели не получится, спину сорвал.

— Уже можно смеяться? Вот, специалисту из института нейрохирургии статью перевести на английский.

— И напечатать, — уточнил я.

— Это само собой, — кивнул Тимофеев. — И печать поставим, всё официально будет. Много там?

— Пять листов, — я начал вытаскивать из портфеля статью.

Сзади хлопнула дверь. Андрей Борисович счёл посреднические услуги оказанными.

— Семьдесят рублей, через неделю будет готово.

— Сто и сейчас.

— Горит, что ли? Но я согласен. Денежки пригодятся.

— Оплата по факту.

— Жаль, конечно, но ответ прежний: берусь. Показывайте.

Он пролистал рукопись, хмыкнул, а потом сообщил:

— Не вижу препятствий. Хотите, здесь посидите. Или погуляйте часа три. Извините, не представился. Семён. Тимофеев.

— Никита. Давыдов, — пожал я протянутую руку. — И я посижу здесь. Можно на «ты».

— Располагайся.

Черновик перевода Тимофеев соорудил за час с небольшим. Он писал, как Надежда Аркадьевна печатала: не отрывая взгляд от источника. Потом просмотрел, что получилось, и пододвинул поближе к себе стопку бумаги.

— Можно глянуть?

— Конечно. Владеешь языком?

— Немного есть.

— А куда перевод?

— Хочу предложить публикацию за границей.

— С этим сейчас туго, брат. Слышал, наверное: борьба с низкопоклонством.

— Я попробую.

— Ладно. Посмотрел? Давай, начисто буду переделывать.

К черновику у меня вопросов не было. Почти то же самое написал бы и я, но отличия имелись. И в глаголах, и в артиклях. Даже с построением фраз немного не так. Но мне эта кажущаяся шероховатость понравилась. Идеал как раз не нужен. Пусть редактору с корректором тоже работа будет.

На улице я остановился и подумал: а куда мне? И решил, что не произойдёт ничего страшного, если заеду в институт. Вдруг удастся застать Бурденко? Почему-то желание побыстрее устроить заграничную публикацию приобрело столь азартный оттенок, что я сам себе удивился. Казалось бы: не раз уже и не два бывало в прошлой жизни. Иногда авторские экземпляры просто ставил на полку, не открывая. А тут — треть месячного заработка отдал, хотя можно было просто подождать пару недель и перевели бы бесплатно. Для меня, по крайней мере.

Кстати, интересно, куда Никита девал деньги? Три сотни в месяц сейчас — сильно выше среднего, почти богатство. И ведь мне, устроенному сверх штата, до января будут платить меньше остальных. Тому же Белоусову почти в два раза больше моего в кассе выдают. Но на триста рублей можно каждый день обедать в ресторане! И ещё останется. В карты он играл, что ли? Или на бегах всё спускал? Но ведь не было никаких признаков — ни талончиков с ипподрома в карманах, ни росписи пульки среди бумаг. Придётся жить с этой загадкой. Впрочем, мне от прошлых трат Давыдова ни холодно, ни тепло.

Бурденко был на месте. Занят, но не сильно. Надежда Аркадьевна кивнула на стул, и я сел в ожидании. И только сейчас понял, как устал. Бюллетень после пневмонии очень даже по делу выдают. Но должно хватить сил, чтобы попытаться доказать Николаю Ниловичу необходимость помощи нашей статье.

Вышли из кабинета двое явно пришлых ребят, с виду гражданские, и начальник их не провожал. Секретарша заглянула, тут же вернулась и кивнула мне, мол, заходи.

— Здравствуйте, Николай Нилович!

— Что, ещё одна статья? Придержи коней, Никита!

— Вы почти угадали. Только статья та же. Я хочу просить вас посодействовать её публикации за границей.

Бурденко откинулся на спинку стула и закрыл глаза.