Имя мне ничего не говорило. История медицины — дисциплина безмерно интересная, но я в ней не специалист. Сам иностранец — чуть выше среднего роста, примерно сорока лет, тёмно-русые волосы жидковаты, наблюдаются попытки прикрыть проплешину остатками шевелюры. И лицо с выражением смеси удивления и лёгкой вины, будто его только что поймали на мелком прегрешении. Впрочем, дядька довольно симпатичный, улыбка не американская, не стандартный оскал. Может, европеец.

Некоторое время мы стояли и смотрели на стихийно возникшее совещание. Сигерист спрашивал, переводчик бубнил, Синегубов тихо отвечал, Бурденко даже не делал вид, что слышит. Сопровождающие скучающими взглядами обозревали лабораторию.

Наконец, переводчик сообщил итог переговоров:

— Господин Сигерист хотел бы узнать о вашей работе более подробно.

Вперёд шагнул Неговский и короткими рублеными фразами сообщил об основных вехах. Не забыл и непрямой массаж, и работу с дефибриллятором. Но без подробностей. Наверняка его инструктировали отдельно.

— Очень интересно, — озвучил ответ иноземного профессора переводчик. — А публикации по этим темам есть?

Вот это уже хорошо. Надеюсь, Неговский вспомнит о планах по завоеванию мира.

— Да, за год нашего существования мы подготовили несколько публикаций в советской периодике. Сейчас планируем направить статью о непрямом массаже сердца в заграничные издания.

— О, это большое достижение. Можно мне ознакомиться с текстом? Очень любопытно.

Все посмотрели друг на друга. Наверняка в кабинете у Бурденко есть экземпляр, но это же потеря времени.

— Sorry, I actually have a copy. If you please.

Слава богу, я не забыл включить свой великолепный южнорусский акцент.

Я уже тянул из портфеля листочки под цепким взглядом не только чекиста, но и чинуш, а сам думал, надо ли дублировать сказанное на русском для окружающих? Переводчик, похоже, тормознул. Или решил, что работает только на одну персону. И переводить не стал. Вместо этого протянул Сигеристу статью и показал на свой стул:

— Садитесь, пожалуйста.

Наконец-то снова включился толмач. Иноземный профессор сел и углубился в чтение. В это время Синегубов вещал, что статья получила все разрешения, в том числе и в Главлите, и уже готовится отправка для заявления советского приоритета. Естественно, Сигеристу это не переведут. Ему такое знать не обязательно. Потому что визирование статьи на медицинскую тематику в трёх организациях не очень-то вяжется с самой лучшей страной в мире.

— Я вижу потенциал, — заявил пока что единственный иностранный читатель нашего творения. — Очень хороший материал. Если вы хотите, могу написать рекомендательное письмо. И всячески способствовать скорейшей публикации.

Вот это козырь нам выпал! Если этот крендель вхож в высокие кабинеты у себя, то дальше мы шагаем по красной ковровой дорожке!

— Предлагаю сразу направить в «Ланцет» и JAMA. Я знаком с издателями и главными редакторами. Посмотрим, кто сообразит быстрее: Морланд или Фишбейн.

Охренеть. Я еле сдержался от бурного выражения чувств. Сразу в две лунки, авторитетнейшие издания. Сам факт публикации в любом из них — и ты получаешь пожизненное право ногой открывать все двери. Боже, храни знатных иностранных друзей Советского Союза вообще и этого самого Генри Эрнста Сигериста в частности. Надеюсь, нас с ним сфотографируют.

Да, общий снимок был. По инициативе принимающей стороны. Может, нам передадут индивидуальные экземпляры, потому что съёмки вёл пришлый фотограф. И скрылся он так быстро, что никаких контактов я взять не успел. Хотя вешать такое фото на стену не стоит, конечно. И не из-за иностранца. Те, кто сегодня красуется в первом ряду, завтра могут оказаться в положении товарища Берии, по поводу которого редакция Большой Советской энциклопедии рассылала письма подписчикам с рекомендацией аккуратно вырезать страницы. Чудное время. Хорошо, хоть соцсетей нет.

Мой экземпляр статьи, кстати, так и остался лежать на столе. И я не заметил, сам ли Сигерист не стал его брать, или кто-то сказал ему, что ВОКС выдаст инициативнику истинно правильный текст.

И за пуговицу меня никто не хватал, объясниться в застенок не тащил. Может, решили, что мой поступок вполне себе ложится в канву, и молодой советский учёный как раз проявил разумную инициативу. Или запишут эту деталь в тоненькую папочку, похоронив до поры до времени в архиве. Не знаю. Провидению желательно сохранить меня. Вон, с того света ещё раз вытащили. Вдруг какому-нибудь демиургу просто интересна эта колгота с приоритетами в реаниматологии? И он смотрит с облака под номером девять, ухмыляясь над нашей мышиной вознёй?

Неговскому было не до меня: его включили в свиту. Я же повесил на плечики накрахмаленный халат, поболтал с Белоусовым насчёт дыхательного мешка, попеняв на избыточный объём футбольной камеры — почти пять литров против полутора у взрослого человека, подарил идею вытянутой формы, чтобы держать было удобнее, и отчалил. Бюллетень у меня, я тут на общественных началах. Пойду лучше к букинистам, вдруг повезёт найти что-нибудь интересное.

Больничный мне закрыли одиннадцатого августа. К труду — тринадцатого, потому что впереди выходной. Шелест крутил меня, стучал и слушал, но пришёл к выводу, что воздушные шарики в качестве дыхательной гимнастики я надувал на совесть. Наверное, я смогу заниматься этим профессионально. Или пойти в трубачи, там, как говорил мой бывший сосед по палате Степан Васильевич, слух не обязателен, лишь бы дыхалки хватало, а следить за басами — дело нехитрое. Приглашал в гости, кстати, адрес дал. Но больничная дружба — она сродни курортной, пока рядом — работает, а потом чаще всего сходит на нет.

Я успел довольно хорошо изучить окрестности общаги и начитаться тех самых газет, что якобы плохо влияют на пищеварение. Страна бурлила восторгом после успешного перелёта Чкалова, а потом и Громова, через Северный полюс, радовалась открытию канала Москва-Волга, и готовилась рукоплескать повторению «Сталинского маршрута» Леваневским. В международном разделе запомнилось разве что взятие Пекина японцами. А я про это не знал даже.

В первый день шестидневки я пихнул в портфель рукопись статьи о дефибрилляции и отправился на улицу, ждать Неговского. После памятного визита иностранца мы, конечно, встречались, но событие не обсуждали. Володя сказал, что говорить там не о чем. Остаётся ждать вестей от Сигериста, а это можно делать и молча.

Бурденко ждал, когда я появлюсь на работе. Иначе как объяснить, что он пришёл в лабораторию именно в этот день? Он поздоровался, остановился возле Неговского.

— Зайдёшь потом, в приёмной остались ваши номера «Экспериментальной медицины». Или, вон, Никиту отправь, ему бегать полезно. И начинайте качать человеческое сердце. Тему поддержали в Наркомздраве. Занимайтесь.

Начальник намекнул, подчинённый сделал. Я отправился в приёмную директора минут через десять. Надежда Аркадьевна улыбнулась мне. Хороший признак, вне всяких сомнений. Кивнула на стул, заваленный папками:

— Ваши журналы, четыре штуки. Поздравляю, Никита Алексеевич. Директор просил вас зайти, когда появитесь.

Понятно, что авторские экземпляры только повод. Сейчас услышу, как оценили мой финт с переводом. А иначе Бурденко вряд ли позвал бы таким полусекретным образом.

— Николай Нилович, вызывали?

— А? — повернулся он ко мне. — Садись.

— Что-то произошло?

— А сам как думаешь? Ты в карты, часом, не играешь?

— Нет.

— Лучше не начинай. Рискуешь сильно. Азартен ты очень. Но в этот раз повезло. Благодарность тебе за выход из щекотливой ситуации. Сигерист — фигура высокого полёта, ему угодить стараются. И тут ты, с переводом. Короче, рекомендовали улучшить тебе жилищные условия.

— Так я же вне штата, Николай Нилович.

— Тебя не учили молчать, когда старшие говорят? С января переведут в штат. Комнату дадим не сразу, по мере появления. Точно тебе сейчас никто не скажет. Переедешь со своей Стромынки.