— Разрешите представить, — галантно кивнул Володя, — Никита Алексеевич Давыдов. Мы с ним вместе.

— Штерн, — протянула она руку. — Директор Института физиологии, если не в курсе.

Та, что травматический шок лечила? Ох, не приведи господь такую начальницу. Куда делась напускная жизнерадостность? Вот только что она была похожа на добродушную тётеньку. А тут — прямо в душу заглядывает.

— Рад знакомству, — сподобился я на квёлый ответ.

— Непохоже что-то, — усмехнулась она. — Рассказывайте, что тут у вас. Ведь эта статья — не единственное, что вы тут придумали, да? Неговский, предложи мне присесть, пожилая женщина перед тобой стоит!

Стул Володя ей подал, она чуть подвинула его и уселась по-хозяйски. Вроде и ничего особенного не делает: юбку одёрнула, волосы поправила, но в итоге получается визит императрицы.

— Опыты на человеке завершили, готовим вторую статью.

— Не-е-ет, мне Бурденко говорил, что вы тут какие-то электрические машины завели! Ты, Давыдов, докладывай!

— Мы работаем над дефибрилляцией желудочков, — признался я.

— Переменным током?

— Нет. Это тупиковый путь. Повреждение миокарда неизбежно. Есть статьи…

— Я в курсе, — холодно оборвала она меня. — Кто додумался до импульсного разряда?

— Мы. И ещё у нас есть электрокардиограф с регистрацией сигнала на бумагу. И дефибриллятор. Сделали после статей Коувенховена…

— Я читала. Покажите.

Она посмотрела, пощупала. Демонстрировать, к счастью, не заставила. Потом вздохнула тяжело и сказала:

— Жаль, что вы не у меня работаете. Мы бы там такого наворотили… Я говорила, что вы молодцы? Повторю ещё раз, значит. Очень за вас рада.

Пообщались ещё немного. Вроде теперь Институт физиологии на нашей стороне. А Штерн туда точно народ не по объявлению набирала. Вдруг кто-нибудь примкнёт к нам. Тем для исследования у нас уже много. И это я ещё не вспомнил о Петере Сафаре и его тройном приёме. Пока не буду. Вот начнут задумываться над практическим воплощением, тут и выскочит чёртик из табакерки. Кстати, как раз Штерн надо было подсунуть мысль об аппарате ИВЛ. Смотришь, и начали бы клепать что-нибудь. Может, догнать и сказать? Не буду. Думаю, она и сама к нам придёт ещё не раз.

В столовой я встретил Авдееву. Вернее, она меня заметила. Я сидел, ел суп без названия и поглядывал на тарелку со вторым блюдом. Сегодня это была микрокотлета с перловкой. Так себе еда. Может, и правда, обедать в ресторане? Есть тут поблизости что-нибудь пристойное? И буду ли успевать за перерыв? Или всё же придётся перебиваться с пшена на гречневую сечку?

— Привет, Никита, — услышал я незабываемый голос, а потом и его обладательница появилась, сев на свободный стул рядом с моим.

— Здравствуй, Аня. Вышла замуж?

— Ага, фамилию поменяла. Теперь я Чернышова. Представляешь, каково мне? Все документы переделывать пришлось.

— Поздравляю. А почему без кольца?

— Скажешь тоже. Мы на эти деньги комод купили. Хорошая вещь, в хозяйстве пригодится. А колечко? Красиво, конечно, — вздохнула она. — Но пока нет.

— Знаешь, анекдот есть. Мальчик подходит к папе и говорит: «Па, так мороженого хочется!». А отец ему в ответ: «И я бы не отказался, сына, но деньги есть только на водку».

Аня засмеялась, почти беззвучно, прикрывая рот рукой и мелко трясясь.

— Федьке сегодня расскажу. Но он намёк не поймёт. Да и комод уже купили. Хорошо, что ты выздоровел. Возьмёшь меня к себе работать?

— Ты же лаборант, да?

— Я на сестринские курсы запишусь, вечерние. Три месяца — и готово.

— И какой будет мой положительный ответ? — улыбнулся я. — Возьму, конечно, только я и сам пока сверх штата здесь.

— Ерунда, это временное, — махнула рукой Аня. — Вы же там у себя открытия клепаете по-стахановски. Так что надо только потерпеть немного. Всё, давай, я работать пойду.

— Пока, Чернышова.

— А? Это ты кому? — улыбнулась Аня.

После обеда пошли в патанатомию — там как раз свежий покойник нарисовался. Молодой мужчина, лет тридцати с копейками, судя по всему, занимался физическим трудом: мускулатура хорошо развита. Умер в результате злокачественной опухоли головного мозга. Пока раскладывали инструменты, собирались, Гаевская успела подключить кардиограф. Всё потому, что Неговский зачем-то решил регистрировать ЭКГ на всех опытах. Наложила электроды, прогнала бумажную ленточку для контроля, записала первое отведение.

— Он живой, — сказала Маша.

— Как это? — спросил Неговский.

— У него сердце работает.

Я подошёл и посмотрел на кардиограмму, которая продолжала выползать из аппарата. Единичные комплексы, явно не синусовые — широкие уродцы, на нормальный QRS похожие примерно так же, как я — на балерину.

— Его сердце просто сокращается из последних сил. Сам он уже мёртв с технической точки зрения, — сказал я. — Дыхания нет, вот эти хаотические трепыхания миокарда ровным счётом никакого давления в системе не поддерживают. Всё уже прекратило деятельность без кислорода.

— Что стоим? — крикнул Володя. — Начинаем непрямой массаж! Надо посмотреть, что получится!

Мы начали. Я-то знаю, чем это кончится. А остальные — нет. Всё шло по стандартному сценарию — комплексы на ЭКГ становились всё реже, вольтаж их — всё ниже.

— Давайте дефибрилляцию! — предложил Неговский.

— Нет. Это же не фибрилляция. Нечего перезапускать. Получим асистолию.

— Да, конечно, — согласился Володя. — Продолжаем.

Мы закончили минут через двадцать. Смысла тянуть дальше эксперимент не было: пару рёбер ожидаемо сломали вследствие энтузиазма исполнителей. На ЭКГ — изолиния. Как по мне, лучше бы мы попили чай, пришли минут через десять и провели нормальный опыт. Но не все считали так же. Неговский всё смотрел на кардиограмму и о чём-то думал.

— Никита, вот ты заявил, что в нём жизни, — он кивнул на труп, лежащий на столе, — не осталось. А кто сказал, что мы умеем точно определить, где она кончилась?

— Думаешь, нам хватит остатка жизни, чтобы ответить на этот вопрос?

— Надеюсь, — ответил Неговский.

А ещё я видел Непейводу. Кто-то ей подсказал, что с такой причёской максимум, на что она может рассчитывать — это Банько. И она сделала стрижку, или уложила волосы, скрыв торчащие в стороны уши. Теперь Оксана выглядела если не красавицей, то вполне симпатичной девицей. Мимо меня она прошла, старательно высматривая что-то на потолке. Невелика потеря, плакать не буду. И я даже не оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она. Оно мне надо?

Сегодняшний кадавр с опухолью мозга навёл меня на печальные мысли. А что, если завтрашнего утра не будет? А как же мои планы на великую реаниматологию ещё до войны? Кто повторит открытия, до которых сейчас остаётся лет двадцать, самое малое? Так нельзя, раз я взялся за это. Напишу книгу и спрячу. А если вдруг произойдёт непоправимое, рукопись отдадут Неговскому, а он решит, как распорядиться.

Я зашёл в писчебумажный магазин и купил амбарную книгу. Как раз хватит. С чего начну? Да с очевидного: «Азбука реанимации». Сегодня же и займусь.

Но в комнате, когда я переоделся и положил на стол гроссбух и ручку рядом с ним, писать перехотелось. Не сегодня, потом как-нибудь. Пока шёл домой, энтузиазм выветрился. Я отодвинул всё на край стола и собрался совершенно бессовестно бездельничать.

Сел и начал снимать носки. Надо бы новые купить, эти скоро прохудятся на пятках. И рубашек бы, хоть пару, чтобы не надо было стирать дважды в неделю. Конечно, моё участие в стирке заключалось в сборе грязной одежды и доставке её в прачечную, но хотелось бы сократить и эту деятельность. И ещё бы найти стул хороший, чтобы задница от сидения на нём не начинала ныть через десять минут.

В разгар моего умозрительного шопинга в дверь постучали.

— Открыто! — крикнул я и отбросил носки в угол.

— Не занят? — спросил Неговский и зашёл в комнату.