Бурденко оставил письмо у себя. Может, тоже для музея. В любом случае мне такое дома не надо. Потому что для меня оно — дань вежливости, типа стандартного приглашения иностранцев «приезжай, обязательно встретимся». А для следака с образованием четыре класса и коридор, дополненного революционной сознательностью — задание от иностранного государства шпионить и пускать поезда под откос.

Коньяк, кстати, оказался не очень. Этикетка обещала больше, чем ощущал язык. Сивуха чувствовалась, что придавало вкусу излишнюю резкость и тяжесть. Но этим грешат многие производители, можно и у «Хеннеси» с «Реми Мартелем» на такое нарваться. Бывает. В конце концов, в празднике главное — компания, а не напиток. А с таким коллективом я готов и паточного самогона выпить, всё равно в радость будет.

— Кстати, Никита, с днём рождения! Двадцать пять — хорошее число, стоит отпраздновать с коллегами. Ты как думаешь?

Признаться, Гаевская поймала меня врасплох. Точно ведь, сегодня. Как я мог забыть? Да вот так! Выпустил из головы. О другом думал.

Именинники, по традиции, проставлялись. Скромненько, но не пропускал никто. А коллектив помнит, халявное угощение, оно, знаете ли, хорошо память сохраняет.

— Каюсь. Сейчас исправлю.

— Давай, с тебя торт. Или пирожные.

— Или и то и другое. Плюс вино. Понял.

— Ты всё-таки бываешь совершенно нормальным, хоть и не очень часто, — улыбнулась Маша. — И статью в «Ланцете» отпразднуем заодно.

— Сейчас Неговский вернётся, отпрошусь у него.

— Это я беру на себя. Иди уже.

Вина я купил четыре бутылки. Массандровский «Кокур» и грузинское с номером двадцать на этикетке, по паре каждой. Красное и белое, кому что понравится. Со сладостями пойдёт.

Торт и пирожные купил в кулинарии. Даже выпросил для переноски картонную коробку, потому что упаковка не предусмотрена. Бутылки, допустим, я в карманы пиджака суну, и то — вряд ли, тяжеловато будет.

В лаборатории рабочая атмосфера куда-то улетучилась. Столы уже сдвинули, мензурки расставили. Неговский с довольной улыбкой следил, чтобы драгоценному журналу никто не приделал ноги.

Когда я выставил бутылки на стол, начальник улыбаться стал чуть меньше, но потом, видать, произвёл нехитрые арифметические расчёты, дававшие по стакану не очень крепкого напитка на одного пьющего, и праздничное выражение лица вернулось на место.

— Готово, — дал отмашку Белоусов. — Слово для поздравлений предоставляется заведующему лабораторией.

Володя спрятал журнал в ящик своего стола, подошёл к нам. Пододвинул к себе мензурку с красным вином, зачем-то покрутил её, потом поднял.

— Сегодня у нас большой день. И не в последнюю очередь благодаря имениннику.

— Юбиляру, — тихо вставила Гаевская.

— Никита, думаю, выражу общее мнение: нам всем повезло, что ты влился в коллектив лаборатории. Спасибо тебе. За юбиляра!

Сладости смели быстро. Остались только крошки от торта в картонной коробке. Впрочем, вина тоже хватило на три тоста. Меня отпустили, милостиво разрешив прогулять остаток дня. Мол, все новые свершения — завтра. Я оделся, проверил, лежит ли в портфеле авторский экземпляр, да и пошёл.

Плащик мой на рыбьем меху пора уже менять. Это в конце сентября стояла рекордная жара. Все газеты писали, они соврать не дадут. А сейчас у нас плюс десять, зябко. Впрочем, сегодня можно пожаловаться только на сплошную облачность, но ветра нет. Решено: в выходной пойду покупать тёплый плащ. Или пальто демисезонное. Буду форсить. Перчатки бы ещё кожаные, а то у меня в чемодане лежат вязаные, по непонятной причине до сих пор не выброшенные.

Зачем-то меня понесло на Тверскую, которая сейчас носит имя писателя Горького. Заодно с переменой имени власти принялись перестраивать тут всё, и я изрядно запылился, пока дошёл до Бульварного кольца. В итоге долго пытался почистить брюки и ботинки, толком ничего не получилось, зато носовой платок извозюкал до той степени, что я оставил его в урне.

Желания возвращаться в общагу не было, и я пошёл по Тверскому бульвару. Листьев на деревьях осталось маловато, трава сильно пожухла, но всё равно красиво. Посидел на лавочке, засунув руки в карманы, и двинулся дальше.

Возле памятника Гоголю, ещё старому, сидячему, который потом перетащили зачем-то на Никитский бульвар, меня обогнала парочка. С мужчиной мы даже столкнулись плечами, совсем чуть-чуть, но он выронил изо рта папиросу, которую, видно, собирался прикурить. А ещё его повело в сторону, на даму, державшую спутника под руку.

— Миша, аккуратнее, — сказала она и улыбнулась.

— Прошу прощения, — мужчина повернулся ко мне и приподнял шляпу.

— Ничего страшного, — пробормотал я и замер.

Иногда люди в жизни мало похожи на свои фотопортреты. Что-то такое происходит при переносе образа на плёнку. Но тут — нет, один в один.

— Рад встрече, Михаил Афанасьевич, — ляпнул я первое пришедшее в голову.

Он снова приподнял шляпу и улыбнулся.

— Взаимно, молодой человек. Леночка, я становлюсь знаменитым, меня узнают на улицах.

Они пошли дальше. Наверное, домой, в Нащокинский переулок. Это же совсем рядом. А я остался стоять на месте, и медный Гоголь смотрел мне в спину с укоризной. Или с равнодушием. Не знаю, я у него не спросил.

Для начала нужны четыре функциональных кровати, хотя бы убогих, трёхсекционных, но сейчас и такие никто не делает. Ничего сложного, если попадётся мастер, я быстро расскажу, что и как. Это первое. Хотя бы один аппарат ИВЛ, хрен с ним, «железные лёгкие». И незачем закупать эту ерунду за золото. Любой жестянщик такое добро соберёт, а приделать моторчик, наверное, даже я смогу. Это два. Трубки эндотрахеальные и ларингоскопы к ним. Это три. Стойки для растворов, амбушек наклепать, кардиомонитор, хоть самый примитивный. Найдут осциллограф, не проблема. Захотят — добудут. А желание появится, когда в Наркомздраве поймут, что первое в мире отделение реанимации — такой флаг, которым ещё долго размахивать можно, и не только на парадах. Они ведь смогут организовать какой-нибудь всемирный конгресс по реаниматологии, причём очень скоро. Года через полтора, не больше. Всем нос утрут. К этому времени Неговскому неплохо бы кандидатскую сделать. Пусть присвоят без защиты, как Кабакову. Или сразу доктора, honoris causa. И врач Давыдов за широкой спиной. Мне отдельной квартиры хватит, я не гордый. И зарплаты, чтобы на домработницу хватало.

На этой мечте я отключился. Последней мелькнула мысль, что я, наверное, забыл завести будильник. Но я её отогнал. И так встану.

Естественно, я проспал. Почти. Времени побриться не было, на подбор одежды — тоже. Натянул вчерашнее и помчался. Пришлось возвращаться, потому что комнату я закрыл, а ключ не забрал. Когда я сунул руку в карман и не нащупал привычной металлической неровности, посмотрел назад. Головка ключа издевательски поблёскивала на утреннем солнце. Потерял секунд десять. Но когда до начала работы остаётся двадцать пять минут, это много.

Я мчался к метро молодым сайгаком, перепрыгивая лужи. Конечно же, на общественном транспорте я не успею. Но рядом с входом на станцию подземки есть стоянка такси. Кровососы в форменных фуражках поджидают своих жертв. Вампирская религия запрещает им колесить по улицам в поисках заказа.

Услуга в таком пролетарско-студенческом районе большой популярностью не пользуется. Большей частью население последний хрен без соли доедает, о том, чтобы прокатиться с шиком на чёрной «эмке», даже не думает. Но партия и советское правительство поручили Моссовету обеспечить граждан этим видом транспорта. И таксёры стоят, хоть шансов и мало. Оплата по счётчику, сдачу дают до копейки, особо даже настаивать не надо. Сам пока не пробовал, ребята знакомые рассказывали. Так что свободные машины имелись.

— Кто первый? К кому садиться?

— Допустим, что я, — неспешно ответил работник баранки лет сорока.