Отсюда до метро — минут пятнадцать прогулочным шагом. Максимум — двадцать. Еще знать бы, куда ехать, потому что, к стыду своему, я никогда не интересовался, где находилась первая лаборатория.

Неговский шел быстро, но я такой темп поддерживать не стал. Даже если он немного позлится, не умру. Умирающего лебедя надо отыгрывать до конца. Посмотрю лучше на окрестности. Хотя не очень-то они отличались от привычных мне. Фасады победнее, магазинов и кафе практически нет. Машин сильно меньше. Не та обстановка, чтобы тщательно изучать. Парочка зданий, не сохранившихся до моего времени, погоды не делают. Обычный спальный район.

Первый косяк случился, когда я вошел в метро. Я не знаю, сколько стоит проезд! Хорошо, что в кассу выстроилась небольшая очередь. Сейчас подсмотрю.

— Ты же собирался купить абонементную книжку, — недовольно сказал Володя. — Только время терять на билеты. И дешевле выходит.

— Забыл, — согласно кивнул я. — На обратном пути возьму.

Тридцать копеек! Натуральный грабеж! Почти вся мелочь ушла на поездку. А если дальше придется ехать? Ладно, рубль у кассира разменяю. С такими ценами у него точно сдача найдется.

Народу, кстати, не так уж и много. Наверняка на поверхности подешевле проезд. Трамвай, который поворачивал на Матросскую Тишину, был забит до отказа. Судя по схеме, станций сейчас маловато. Одна линия от Сокольников до Парка Горького с ответвлением до Смоленской. Никакого кольца и в помине нет.

Нам с Неговским даже достались сидячие места. Куда едем — не знаю. Так что притворюсь, что дремлю и буду подсматривать за провожатым. Оказалось — до «Охотного ряда». Самый центр города. Теперь куда?

Опачки, да у них тут по Тверской, которая сейчас Горького, трамваи ходят! И нам на нем куда-то ехать в сторону Садового кольца. Вот здесь уже пришлось потолкаться. Занесло меня как раз перед кондуктором.

— Чего ждем? — завопила она громовым голосом. — За проезд платим!

Передо мной подал гривенник какой-то музыкант, судя по скрипичному футляру. И сказал, что ему до Пушкинской площади! А я замешкался. Сейчас это бой-баба спросит, куда мне, а я не знаю.

— Слушай, мелочи нет, заплати, пожалуйста, я потом отдам, — попросил я Неговского.

Он вздохнул, порылся в кармане и достал монетки.

— Два до Маяковского.

— Спасибо.

Ну вот, осталось только узнать конечный пункт, и я смогу добираться на работу самостоятельно.

Дальше пошли пешком. Значит, всё рядом уже. Или туда транспорт не ходит?

Неговский уверенно повернул на 1-ую Тверскую-Ямскую, и с нее — в Первый того же имени переулок. И тут я начал догадываться. Конечно, где же еще? Только в этом месте. И когда мы подошли к тому, что я знал как поликлинику НИИ имени Бурденко, не удивился. Различий почти нет. Разве что вывеска покороче, и написано, что это Центральный нейрохирургический институт. Ни одной мемориальной доски, конечно же. И фасад явно требует косметического ремонта.

— Что ты замер, Никита? — спросил Неговский. — Будто первый раз пришел. Давай, двигай ногами, опаздываем.

И я вслед за Володей шагнул внутрь. Да уж, и внутри тоже признаки не то чтобы разрухи, но некоторого упадка имеются. Но мы здесь не задержались. Прошли здание насквозь и вышли во двор.

Интересно, куда теперь? Вот этот флигелек? Я бы сказал даже «сарайчик». Ладно, все с чего-то начинали. Поработаю и здесь. Не смертельно. Хорошая шутка, кстати, учитывая обстоятельства.

Внутри всё было совсем уж лаконично. Всё, из чего родится мировая реаниматология, уместилось в закуток, в котором стояло пять столов, да лабораторию, совмещенную с операционной. Даже у начальника своего кабинета не имелось. Все его привилегии заключались в том, что стол не приходилось делить ни с кем.

А еще я увидел стенгазету. Посвящена она была субботнику. Его вроде в апреле проводят, празднуют день рождения Ильича. И вот там была суперподсказка. Посередине — большая фотография всей лаборатории с лопатами и граблями, а снизу кто-то аккуратным чертежным почерком подписал каждого. Наверное, чтобы начальство не перепутало ударников труда. Как хорошо, что лица я запоминаю очень быстро. Все вы отпечатались в моем мозгу: А. Макарычев, А. Шустер, М. Гаевская, В. Губарь, Е. Смиренская, М. Теличева, В. Ермоленко, А. Яковлева, А. Белоусов, А. Ставицкая. Еще там стояли Н. Давыдов и В. Неговский, но этих я и так знаю. Фамилии запомнил, а имена потихонечку сами придут.

Эксперимент ничем новым не являлся, по крайней мере, для всех, кроме меня. Надо было привести из вивария собаку, обездвижить ее, обезболить, а потом и обескровить. Остатки сдать назад.

Меня от активной работы освободили, но когда я услышал, чем собираются заняться, то решил всё же поучаствовать. И вовсе не из живодерских стремлений. Просто вдруг захотел приобщиться к процессу. Наверняка Никита упокоил уже не одну Жучку, но меня-то тогда не было.

И сразу внес свежую идею:

— А давайте электрокардиограф подключим. Для более четкого контроля ситуации.

— Никита, обязательно сделаем это. Как только нам его передадут, — обломал меня Неговский. — Обсуждали ведь.

— Просто подумал: а вдруг он уже есть.

— Для нас — пока нет.

Ну, про энцефалограмму помолчу тогда. Ответ наверняка будет ещё более таким же.

Даже не думал, что всё уже так далеко продвинулось. Маша Гаевская, биохимик, собиралась вскрыть черепную коробку и брать пробы мозга для изучения изменений. А я, наивный, думал, что сейчас приду и всем расскажу, как делать науку. Они и без меня неплохо справлялись.

Довольно крупного песика привела лаборант Ставицкая. Ее имя я пока не узнал, к ней обращались в основном обезличенно. Ага, лучший выход из ситуации — извините, пожалуйста.

Наркоз тут суровый — под кожу вводят пантопон, на морду — маску с эфиром. Ясен пень, никакого аппарата ИВЛ нет. Американцы пока еще застряли на стадии «железных легких» с пассивным дыханием. С одной стороны — просто, с другой — громоздко. Весь организм, кроме головы, внутрь помещать приходится. Да что аппарат, даже амбушки нет, вентиляция легких с помощью мехов. Надо подумать, как это дело улучшить. Позорище натуральное, с таким хламом работать.

Короче, я справился. Быстро получил доступ к бедренной артерии, воткнул и закрепил канюлю. Кровь потекла, начался отсчет времени.

— Фиксирую прекращение сердечной деятельности, — сказал Неговский. — Агональный вдох. Ждем.

И спустя несколько минут:

— Начали! Вентиляция легких, нагнетание крови. Быстрее!

Когда закончили, я подошел к Неговскому.

— Слушай, я тут подумал. Может, это глупость, но считаю, что надо проверить.

— Что же? — повернулся ко мне Володя.

— Смотри, если нажимать на грудину, то у нас получится аналог систолы, так? Ну, сердце сожмется и произведет выброс. Тот же массаж сердца, но без торакотомии.

— Да, но выброс будет мал. Неэффективно.

— Ты это заявляешь так, без проверки? Надо измерить величину выброса, определить, какая частота нажатий обеспечит хотя бы минимальную перфузию.

— Где прочитал? — Неговский посмотрел на меня с легким подозрением, будто пытался понять, почему сам не видел этого в журнале.

— Какая разница? Нигде. Сам придумал. Или мы должны только следовать чьим-то статьям?

— Не кипятись, Никита. Идея… интересная. Да, надо проверить. Давай, составь программу эксперимента, покажешь мне. Подумаю, как сделать.

Скажешь тоже, «интересная». Гениальная. Просто ты об этом еще не знаешь. Для порядка надо, конечно, пару-тройку первых попыток сделать через пень-колоду. Зато потом… Я вас обеспечу свежими дебютными идеями, куда вы от меня денетесь.

Не рано ли я предложил революцию? А что тянуть? После того как методика появится на свет, почти все будут жалеть, что не придумали такой простой вещи.

Писать бумагу для Неговского с обоснованием я сел после обеда. Кстати, у всех сотрудников есть талоны на питание в институтскую столовую. Первое в виде рыбного супа, второе из перловки с какой-то подливой и компот из сухофруктов. Плюс салатик из капусты и хлеба сколько хочешь. Бедненько, но бесплатно и ходить никуда не надо. Так что плюсов всё равно больше.