Разгром немецкой колонны был катастрофический.

Всё это случилось благодаря точной информации о том, когда, где, кто и как решит захватить важный мост. Капитан НКВД Ефимов мысленно пожелал удачи тем разведчикам, которые сумели добыть столь важные данные и настолько оперативно их передать. Это по-настоящему было чудом.

Когда от колонны ничего не осталось, красноармейцы отступили, перед этим подорвав мост, не пожалев для этого взрывчатки.

По планам немецкого командования был нанесён сокрушительный удар.

ГЛАВА 1

Я пришёл в себя в чаще леса в яме под старым выворотнем. Хоть убей, но не помню, как здесь оказался. Последнее, что в памяти осталось, это мой бой на дороге среди горящих танков. Я уничтожал гитлеровцев из автомата, из пистолета и с помощью гранат, забирая последние у самих же врагов. Иногда останавливался на несколько секунд, чтобы нашептать заговор на М-24 или М39, после чего отправлял их в танк или броневик. Порой попадал под случайную пулю или осколок. Но кроме толчка либо слабого удара не ощущал ничего. Только одежда страдала и пару раз повредило оружие в руках. От ран меня спасал защитный заговор. Как чувствовал, что он будет кстати.

«Интересно, на сколько лет я постарел? — подумал я, когда выбирался из укрытия. — Лет десять ушло или, надеюсь, меньше? И какого чёрта меня потащило на эту клятую дорогу? Там и так уже горело всё и вся».

Оправдать своё временное помутнение ничем другим не мог, как целой кучей заговоров, наложившихся на мою тушку. Ну, и общая усталость тоже, полагаю, сыграла свою роль. Я же без году неделя, как стал магом. Думаю, и тело, и разум должны постепенно привыкать к подобной нагрузке. А я птицами командую и боеприпасы усиливаю, себе бодрости добавляю, чтобы белку в глаз бить и невидимость набрасываю. И всё это буквально в один промежуток времени. Ах да, ещё и защиту использовал, основанную на сжигании будущих лет жизни. Вспомнив об этом моменте, я немедленно посмотрел на свои руки. Боялся увидеть морщинистые, сухие и трясущиеся ладони старца.

— Хм?

Руки если и изменились, то в лучшую сторону. Ни морщинки, ни пигментного старческого пятнышка, ни малейшего тремора. Наоборот, они выглядели крепкими с гладкой кожей. Только очень грязные. Что неудивительно, если вспомнить, что я делал и где очнулся.

И тут меня пробило очередным воспоминанием. Я как будто вновь оказался на дороге. Под коленом слабо дёргающийся гитлеровец, левой рукой я задираю кверху его голову, а правой всаживаю ему в шею кинжал. При этом громко произношу заговор на приношение немцы в жертву. Когда я взял заёмную силу и энергию, обратившись к славянским богам, совсем не помню. И зачем я это сделал тоже в памяти ни-че-го не ос-та-лось. Могло меня ранить? Под заговором вряд ли или это должен был быть выстрел в упор из танковой пушки. Или я увидел, как стремительно стареет тело и прочитал заговор, чтобы откатить это? А затем принёс в жертву фрица, на свою беду оказавшегося у меня под рукой, чтобы не тянуть с долгом? Вот в это верю больше. С тем помутнением сознания вполне мог использовать заёмную силу, а затем тут же расплатиться по долгам. Хм, ведь, у меня всё получилось. Я не просто не потерял годы жизни, но и как бы не помолодел на пару лет. Выходит, я нашёл некий обход жёстких условий, чит, так сказать? Или Книга либо высшие силы, если они существуют, меня однажды поставят на место?

Я невольно передёрнул плечами от таких мыслей.

— А ведь я ещё что-то и писал на танке или грузовике, — пробормотал я. — Вот фрицы охренеют, если надпись сохранилась. Или даже не обратят внимание. Одно из двух.

Самочувствие было двояким. Изнутри меня распирало от энергии. Обычной, не магической. Словно как следует выспался, отлично позавтракал и закинулся витаминами с тоником. И одновременно меня, если так можно сказать, рвало на части, морозило и обжигало. Как будто с одного бока в меня дует тепловая газовая пушка, а с другого веет леденящим холодом из промышленного морозильного бокса, где бутылка с водой замерзает за полчаса.

При себе ничего не было. Вся одежда рваная и в прожжённая. Такую и на огородное пугало стыдно будет нацепить. От неё несло тошнотворным запахом горелой краски и резины. Тогда я полез обратно под выворотень. Вот там всё и нашлось. Жутко потрёпанная ременная сбруя с кинжалом, флягой и кобурой с пистолетом. «Шмайсер», подсумок с магазинами, подсумок с гранатами, точнее гранатная сумка, набитая так, что едва не трещала по швам. А вот чего не было, так это моего ранца с продуктами. Как и любого другого, где завалялся хотя бы один сухарь. При этом есть хотелось, как не в себя. Прям жрать, а не есть!

Повесив все вещи на себя и проверив оружие, я зашагал прочь от своего временного убежища. Судя по солнцу, стоявшему почти над головой, сейчас полдень. Наручные часы, снятые давным-давно с какого-то немца после расставания с комиссаром и полковниками, приказали долго жить. На руке только смазанный грязный след от ремешка остался. Направление выбрал произвольно. Всё равно не знаю где нахожусь.

К вечеру набрёл на небольшой хутор из полудюжины построек. Он казался вымершим. Ни собак, ни домашних животных, ни кур с гусями. Ни людей.

Но и немцев тоже не было видно.

Присмотрев большой сарай с камышовой крышей, стоящий наособицу, я направился к нему. Дверь была сколочена из горбылин и крепилась на резиновые широкие полосы, выполнявшие роль петель. Запиралась на «вертушку». Это такая короткая деревяшка, прибитая к стене одним гвоздём. Поворачивая и поставив её горизонтально, можно закрыть дверь, чтобы её не распахнуло ветром или не открыли животные изнутри. Мелкие, разумеется. Коровы, лошади и даже крупные поросята без проблем снесут столь ненадёжный запор.

Внутри было пусто. Только валялся нехитрый крестьянский скарб и клочки сена. Над половиной сарая расположился чердак. На него можно было подняться по приставной лестнице из жердей. Что я и сделал. Там я увидел небольшой ворох сена. Его было достаточно, чтобы закопаться с головой. Осмотрев здесь всё, я стал спускаться, чтобы заняться остальной деревней.

На середине лестницы за спиной раздался скрип двери. Не оборачиваясь, я оттолкнулся от ступенек и прыгнул вниз. Развернулся уже на утоптанном до каменной твёрдости земляном полу.

Вошедший явно не ожидал меня тут увидеть. Да ещё такого меня. Это был мужчина лет пятидесяти пяти с короткими волосами и коротко подстриженными усами и бородой. И то, и другое было сильно побито проседью. Рост средний, телосложение крупное, но не толстое. Весь такой крепко сбитый. Ладони что твои лопаты. Невольно подумал, что он ими, наверное, подковы гнуть может. На нём были надеты видавшие виды сапоги с завернутыми голенищами, тёмные штаны, рубаха навыпуск, надеваемая через голову, подпоясанная обычной тонкой верёвкой, и простёганная жилетка из беленого холста.

— Ты кто такой будешь? И что в моей пуне делаешь? — грозно спросил он.

— Сам-то чьих будешь, дядя? — ему в тон сказал я и вроде как машинально перехватил автомат, но так, чтобы ствол уставился ему в живот.

— Наших я буду.

— Наши разные бывают. Немцам служишь или Красной армии помогаешь?

— Чтоб я добровольно пошёл к этим вражинам служить⁈ Немцы эти — тьфу, — он плюнул под ноги. — Изуверы. На днях забрали всё с хутора. Всю живность побили, собак постреляли. Чем теперь кормиться зимой будем?

— Это хорошо, — хмыкнул я и повесил автомат на плечо.

— Хорошо⁈ Ты думай, что говоришь! — разозлился мужчина.

— Я про твоё отношение к немцам, дядя.

— Ты мне тут не дядькай. Ишь племянничек нашёл. Прохор Фомич я, так и зови.

— Хорошо, Прохор Фомич, прости, — покладисто ответил я ему. — Больше так не буду. Меня Андреем зовут.

— То-то, Андрей, — наставительным тоном сказал он.

На минуту в сарае наступила тишина.

— Ты здесь с какими целями, Андрей? — наконец нарушил мужчина подзатянувшееся молчание.

— Хотел отдохнуть и поискать во что переодеться да поесть что-нибудь. А то сутки во рту маковой росинки не было. А побегать и повоевать пришлось за роту, — честно ответил я ему.