Доверяй, но проверяй. Следуя этому правилу, капитан развил бурную деятельность. Когда я с товарищами и «языками» сполз в траншею, нас встретили стволы десятка винтовок с автоматами и один пулемёт.

— Свои мы, — командным тоном произнёс Панкратов. — Убрать оружие.

Красноармейцы посмотрели на своего командира и после его утвердительного кивка отвели от нас стволы.

Панкратов, как будто так и полагается, немедленно занял блиндаж ротного. Позволил остаться только капитану и его ординарцу. Пленные к этому моменту уже очухались и со страхом, густо смешанным с изумлением, смотрели на нас и по сторонам. Представляю, о чём они сейчас думали. Ведь если корректировщик хоть что-то знал, то обер-лейтенант, полагаю, с ума сходил от неведения. И ведь было с чего.

Только через час к нам прибыл особист полка. Такой же лейтенант ГБ вроде меня, только лет на семь моложе. На стандартной гимнастёрке были прикреплены знаки различия политсостава, то есть, выглядел политруком. И только предоставленные Панкратову документы показали кто он есть такой на самом деле. Вместе с ним прибыли два рядовых бойца НКВД с короткими мосинскими карабинами, смотрящиеся намного более уместно, чем классические винтари у красноармейцев, виденных мной в местных окопах. Им бы ещё патрон послабее, чтобы карабин бил точнее и не лягался словно дикий жеребец из-за укороченного ствола. Она и винтовка бьёт в плечо не слабо, было у меня время пострелять из неё на Донбассе и оценить. Но карабин бьётся ещё сильнее, а стреляет не так метко.

«Интересно, а как там идет работа с моим эскаэсом, а? Или его отложили на дальнюю полку из-за того, что средств не хватает по причине войны? И пистолет бы тоже в дело пустить. Всё же получше будет тэтэшки», — в очередной раз вспомнил я об оружии, с которым перенёсся в это время.

Небольшой толпой — моя группа, пленные, особист с подчинёнными и сержант с четвёркой бойцов из состава роты, на участке которой мы выползли — мы отправились на КП батальона. Там нас встретил комбат и тоже капитан. Странно, но это же армия. А если где и полно абсурда и странностей, то только в армии и милиции.

Здесь мы, наконец-то, смогли связаться со штабом армии и подтвердить свои личности. После чего попрощались с местным душевным коллективом (а как душевно особист со своими архаровцами сверлил нас взглядом и считал, что незаметно держит под прицелом). Пленные остались здесь же. Сашка перед прощанием поделился нашей идеей использовать сегодня ночью вражеского корректировщика, чтобы навести гаубицы на переднюю линию гитлеровцев.

ГЛАВА 24

Всё-таки было очень приятно вернуться в свою часть. Как в родной дом. Едва только отмылись и переоделись, Панкратов немедленно умчался в штаб на доклад, оставив нашу банду на поручительство личной совести каждого. С другой стороны, мы так вымотались за последние два дня без сна, что нас манили только кровати. Больше ничего.

Из сна меня вытолкал всё тот же Сашка.

— Вставай, Андрей, живо. Минута времени, — услышал я его голос раньше, чем смог разлепить глаза и посмотреть в его нахальные очи. — Ладно, две.

— Да что случилось-то? Что за спешка?

Я слышал, что будил он только меня, значит, ничего серьёзного и опасного. Ну, как минимум для группы в частности и расположения части в общем. А вот для меня всё могло быть иначе.

— Корреспондент к тебе приехал. Будет фотографировать и писать статью о тебе.

— Что⁈

— Не что, а две минуты на сборы! Время пошло.

— Ну и гад же ты, командир, — не смог я сдержать внутри лёгкое раздражение. — Мог бы и прикрыть от этих акул пера и «лейки».

— И так три часа прикрывал как мог. Ему через полчаса уезжать в соседнюю дивизию, а ты дрыхнешь, как кот на крыльце, — вроде как укорил он меня. — К тому же, приказ сделать про тебя статью пришёл с самого верха, — и он оттопырил указательный палец, ткнув им в белёный известкой потолок избы.

— Да понял, я понял, — вздохнул я.

В две минуты я не уложился. Да и кто бы успел? Хорошо ещё, что был после бани, успел во время помывки побриться и имел новую чистую форму со всеми знаками различия.

— Так, рассказываешь только о тех сбитых истребителях и больше ни о чём, — принялся инструктировать меня Панкратов по пути в штаб, где меня ждал корреспондент. — Про личную жизнь не касаешься, о прошлом тоже. О делах в тылу фашистов тоже. Про потерю памяти тем более. Нафиг сдался настолько контуженный герой, народ не поймёт. Мужик, конечно, в курсе что спрашивать можно, а что нет, но эти газетчики народ энергичный, часто входят в раж и обо всём на свете забывают, за что потом получают по рогам. Поэтому ты тоже следи за своими словами.

«Да уж я-то точно прослежу, — хмыкнул я про себя. — Уже который месяц слежу, что говорю и что делаю».

Насчёт его слов про «нафиг сдался» могу предположить только то, что народу не нужно показывать, что сражаются с врагом косые-хромые. Вдруг кому в голову придёт мысль, что, мол, дела совсем худые, раз подобные вояки не в госпитале лечатся, а проявляют чудеса героизма на фронте. Хотя, могу и ошибаться. Я с менталитетом современной эпохи сильно не в ладах.

— И ещё вот, — он достал из командирской сумки две наградные коробочки. — Цепляй к гимнастёрке. Перед газетчиком ты должен быть с наградами.

В одной коробочке обнаружилась медаль За Отвагу. Почти точно такая же у меня осталась в будущем. Во второй Красная Звезда. Первую я точно заслужил. А вот вторая награда — это завуалированный знак расположения ко мне кремлёвского правительства.

— Тебе хотели вручить их официально в штабе и тут же свести с газетчиком. Я насилу смог тебя отстоять. Объяснил, что если ты не поспишь хотя бы пару часов, то потеряешь сознание в процессе награждения или фотографирования, — сказал Панкратов. С его помощью удалось разместить на гимнастёрке медаль и орден по всем правилам. Сам я точно бы не справился. Все статуты напрочь вылетели из головы.

Корреспондентом оказался мужчина лет на десять старше меня с серым от усталости лицом и покрасневшими от недосыпа глазами. У него, как у сотрудников особых отделов на форме красовались знаки политсостава. Конкретно данный мужчина был младшим политруком.

Военкор первым протянул мне ладонь для приветствия.

— Гуров Сергей Сергеевич, — устало улыбнулся он мне.

— Дианов Андрей Михайлович, — пожал я ему ладонь.

Лишних вопросов он не задавал. Мне показалось, что он уже без меня составил свою статью. Требовались лишь фотографии. В конце нашей встречи он посетовал, что не получится заснять меня на фоне сбитых самолётов.

«Эх, жаль, что у меня не было с собой нормального фотоаппарата, когда громил станцию в Житомире. Вот где кадры так кадры были», — промелькнула в моей голове мысль.

Только попрощался с военкором и стал строить планы на отдых и ряд задумок, которые созрели в голове, пока чудесил в немецком тылу, как Панкратов вновь огорошил.

— Ты завтра с утра летишь в Москву, — сообщил он.

— Это ещё зачем⁈

— Награждать тебя будут. Забыл уже?

— Чёрт, — чертыхнулся я. — Забыл, Саш.

Вставать пришлось аж в три часа, чтобы успеть на перекладных добраться до аэродрома.

«Зря спешил только», — пришла в голову мысль, когда оказался рядом с СБ. Точнее даже ПС — пассажирская версия скоростного бомбардировщика. Скоростного по мнению конструкторов, так как к началу войны эта летающая машина уже устарела.

Вылет задерживался по непонятным причинам. Через час рядом с самолётом остановился ГАЗ и из него четверка бойцов вытащила носилки с раненым, которые аккуратно занесли в салон. После этого ожидание продолжилось. И только ещё спустя тридцать пять минут на «эмке» подъехали два майора из интендантов с огромными туго набитыми портфелями. Оба залезли в салон и крепко прижали к груди свою ношу. И только после этого пилоты сообщили о скором взлёте. Вместе с раненым нас набралось пять человек. Я, какой-то капитан из артиллеристов, те два майора и раненый. Влезла бы ещё парочка, но носилки занимали много места. Практически половина салона оказалась заполнена ими.