Аккуратно разложил свои вещи на кровати — веревка, подаренный вчера нож, пара тряпок, годящихся на бинты, бурдюк с водой, еще пустой и высохший. Инвентаризация. Все казалось каким-то ненадежным, будто я собирался не в смертельно опасное путешествие, а на лужайку у дома в соседнюю лесополосу. Но это то, чем я богат, и не пользоваться благами, доставшимися мне от местной администрации, было бы глупо.

Основательно собравшись и закрепив на рюкзаке все, что могло понадобиться быстро, я спустился вниз, в общую обеденную залу. Анна — тут как тут, та самая девчонка, что с утра до вечера таскает кружки и суп. Вчера она выглядела уставшей, особенно когда подвыпившая компания разгорячилась и потребляла все больше, но сегодня с ней вновь все в порядке. Волосы собраны в косу, белая рубаха навыпуск, жилет из кожи какого-то неизвестного мне зверя, с зеленоватым оттенком.

— Доброе утро. — Сказал я, и голос мой прозвучал хрипловато.

Она приветливо взглянула на меня и улыбнулась.

— И вам. Что-то будете?

Я высыпал на стойку перед ней свои монеты, показывая, что не слишком богат.

— Мне бы в дорогу немного еды. Что-нибудь недорогое. Сухари, может, или что найдется. И, если есть вода, я бы наполнил свой бурдюк.

— Конечно. Сегодня отправляетесь? — Приняла она от меня мои копейки и пустую тару для воды.

— Да. Надеюсь, нам еще удастся увидеться. — Меланхолично сказал я, зная, куда отправляюсь.

— Уверена, так и будет. Подождите пару минут. — Испарилась девушка в технической зоне, а я остался стоять, лицезрея с утра пораньше полностью пустую таверну.

Пока она выполняла мой заказ, я стоял и чувствовал себя как школьник перед экзаменом. Все вроде бы готово, все проверил, но именно сейчас кажется, что готовился недостаточно. Мог бы сделать и больше. Лучше. Да и в целом, наверное, мог сюда и не попасть.

Аннушка вернулась с узелком и пузатым бурдюком. Положила все на стол передо мной. И взгляд ее пристально задержался на мне.

— Дно? — Спросила она тихо, почти шепотом.

Я удивился.

— Что — дно?

— Вы же собираетесь к самому низу? Я вижу таких, как вы. Тех, кому туда очень надо.

Я посмотрел на нее внимательнее. Ей и вправду не больше шестнадцати, но взгляд у нее был тяжелый, взрослый. Как будто она давно научилась различать в людях их истинные намерения. Что-то, что другие не замечают.

— Да. — Коротко ответил я, и подумав, продолжил. — Как получится.

Она вздохнула и присела на высокий стул, поправив передник.

— Глупость это все. Папка мой пошел, мамка, дядя и дед. Сотни идут, лишь десятки возвращаются. И те — калеками. Брат в том году пошел, обещал, что все получится. Так и не вернулся.

Я не знал, что ответить. Чужое горе всегда обнажает собственные сомнения, и сейчас я ощутил это в полной мере. Но и забить на все я тоже позволить себе не мог.

— Как я могу узнать твоего брата? — Внезапно решил спросить я.

— А вам на что?

— Поищу, пока буду спускаться.

Девушка призадумалась, накрутила на палец хвостик косы.

— Родинка на подбородке, вот здесь, — она ткнула себя пальчиком в ямку, — и размашистый шрам на икре, он в детстве с крыши сорвался, мышцу распанахал.

— Понял. Я найду способ отправить весточку, если отыщу его.

— Спасибо вам… я там собрала немного, мясо подсушенное, сухари, как просили, и яблоко. Овощами и фруктами мы тут небогаты, сами понимаете, но что было, то сложила.

— Это тебе спасибо, Аннушка. — Улыбнулся я.

Мы замолчали. В зале зашумели новые посетители, и Анна вскочила, снова превратившись в фею-официантку, пархающую по залу. Я собрал со стойки свои покупки, сунул бурдюк в сумку, аккуратно уложил мясо и сухари. Каждый предмет внутри занял свое место, и это простое действие почему-то придало мне спокойствия. Как будто, сложив все по порядку, взвесив все, что мне предстоит, я упорядочил и свои собственные мысли, и раздрай в душе.

Прежде, чем покинуть таверну, я поднялся наверх, в последний раз проверить комнату. Пусто. Ничего моего тут не осталось, кроме тяжелого запаха старой перины. Я открыл окно, запер за собой дверь и на мгновение задержался в коридоре.

— Ну, теперь точно все. Айда.

Площадь, на которую я вышел, постепенно расширялась и наполнялась местными. Густой гул толпы, как на рынке, стройные и статные группы искателей, готовящихся к спуску. И чем ближе я подбирался к подъемнику, тем тяжелее становился шум. В нем не чувствовалось радости и предвкушения, лишь сырая обязанность и ожидание. Мечтателей тут не водится. И там, у края огромного каменного колодца и мостков, сходились все дороги этого причудливого города. Туда я и направился.

Лифт возвышался прямо посреди гигантского провала, как уродливый, но неотвратимый символ, смысл местной жизни. Древесина, почерневшая от времени, дождей, смолы и масла, переплеталась тугими металлическими скобами. Толстые канаты, натянутые и звенящие, словно струны, уходили в высоту и исчезали в громоздком барабане лебедки.

Люди сновали и стекались сюда со всех сторон. Толпы неупорядоченные, пестрые, и в этом разнообразии ощущался флер порядка и привычности — каждый понимал свою роль. Кроме лишнего меня. Группы искателей держались вместе, и я подметил, что они, помимо похожих фасонов курток, имеют еще и нашивки, вроде как принадлежности к каким-то гильдиям или группам, разобраться во всех хитросплетениях местных иерархических делений я не успел. Были и одиночки, вроде меня, ничем не примечательные, а оттого и выделяющиеся. Конечно, были и какие-то горстки провожающих. Не так помпезно, как вчера, когда встречали легенд, но все же каждому были дороги их близкие и друзья. Матери, дети, отцы и родственники. Стояли, сгрудившись, обнимались и желали друг-другу «Кар’и Ма», фраза, которую я слышал, как напутствие.

Я миновал основную гурьбу и протиснулся к мосткам. Потопал по деревянной платформе, зависшей над пропастью, и сердце билось сильнее. В груди тесно от того, как тут все работает и живет. Для них — так привычно и нормально.

Перед лебедкой стоял низенький, коренастый мужчина в кожаном фартуке. Широкие плечи, руки, как столбы, перемазанные смазкой, и выразительное лицо — усталое и равнодушное. Он держал в руках книгу, куда записывал имена и даты спускающихся. Подходящие искатели по очереди протягивали ему небольшие документы — лицензии. Он бегло их просматривал, кивал, заносил запись и жестом указывал на платформу, чтобы народ загружался.

Очередь двигалась рывками, отправляя вниз одну группу за другой. Я приготовил документы заранее, ведь совсем скоро моя очередь. Лифтовщик минутой позже взглянул на меня мельком, прищурился, и спросил.

— Ты один? — Спросил он хрипло.

— Один. — Подтвердил я.

Тот качнул головой, будто отметил про себя еще одну глупую и самонадеянную смерть. Что-то чиркнул в книге, сверив мои документы. И жестом указал на платформу.

Толстые канаты заскрипели, когда огромная лебедка пришла в движение. Сухой треск дерева и металлический звон цепей пробирали до костей, но не так сильно, как вид этой ямы с места, где я стою. У меня не найдется слов, которыми я мог бы описать огромную дыру в земле, уходящую вниз на многие километры, скрытый облаками подземный мир.

Люди на платформе нервно переглядывались, поправляли оружие — мечи, дубины, копья, но не говорили. Лишь один из присутствующих что-то напевал себе под нос. Меня игнорировали, да и навязываться я не собирался.

Не знаю, как долго продлился спуск. Лифт содрогнулся, будто сам испугался того, куда довез пассажиров, и с пронзительным скрежетом замер. Тросы натянулись, гулко звякнули, и стихли. Я сделал шаг вперед последним, покидая платформу и ступая на землю.

Это даже не почва в обычном смысле. Серая, местами черноватая поверхность поддавалась под ботинком, как влажная губка, но нога не вязла — глубже обладала твердостью камня. В трещинах на стенах мерцали тусклые жилки — не то кристаллы, не то застывший древесный сок, светящийся собственным, каким-то мертвецки жутким огнем. На границе зрения шевелились тонкие нити, похожие на паутину, и я подумал, не глюк ли это, и не возвращается ли ко мне система. Нет, не возвращается. Это действительно существует, пусть и такое необычное.