Я замер. Рука так и осталась висеть в воздухе. Тронуть? Взять? Мысль о том, чтобы снова ограбить чужую могилу вызывала тошноту. Снова тот старпер на Последнем Причале вспомнился.

«Трогать такое не можно…»

Странный обычай. Но вполне человечный, если подумать. А этот саркофаг… что ж, вряд ли в своей жизни я увижу что-то более чудовищное, чем этот железный гроб. Я с силой отдернул руку от предмета и отшатнулся, встал. Нет, я не буду это трогать.

Отступив от железной девы, я почувствовал, что по щекам текут слезы. Ничего не понимаю. Я, взрослый мужик, видевший в жизни некоторое дерьмо, стою и размазываю сопли по грязной роже. Твою ж…

Я повернулся и вышел из каменной аномалии, твердо решив сваливать по добру по здорову. Нет там нихрена полезного, а находиться в той комнате дольше мне физически невыносимо.

Так и топал вглубь, чувствуя соленый привкус слез. Но вдруг застыл, как вкопанный. Стоял спиной к комнате, не в силах сделать следующий шаг. За спиной, в гнетущей тишине провала, оставалась она. Девочка в железном гробу. Да, опаздываю… Но хотя бы кости снять с пыточной мне по силам?

Нет, надо уходить. Идти дальше, перестать терять время. Но ноги не слушались. Что-то заставляло меня обернуться, не зов, а… неотпущенность. Незавершенность. Я четко знал, что что-то важное не сделал, и если не сделаю — всю оставшуюся жизнь об этом буду жалеть. И даже ту вещь не разглядел. Может, это был медальон? Может, там где-то было ее имя?

— Лять! Черт возьми! — Громко и грязно выругался я, ругая больше себя и свою мягкотелость.

Глупо, иррационально, даже опасно. Но я чувствовал такую отчаянную тоску, что резко развернулся и шагнул обратно в комнату. Мой взгляд вновь упал на зияющую пасть железного саркофага и на хрупкий, подвешенный скелет внутри.

Подошел ближе, чем в прошлый раз, прямо вплотную. Запах старого железа и тлена ударил в нос. Я протянул руки, чтобы осторожно снять скелет. И в тот момент, когда мои пальцы должны были коснуться костей, мир взорвался.

Сначала зрение. Оно просто отключилось. Не просто потемнело и замылилось, а будто экран монитора выдернули из розетки. На долю секунды воцарилась абсолютная, оглушающая пустотой чернота. А потом, прямо на сетчатке, вспыхнули привычные мне системные панели и меню.

Полоска здоровья. Ярко-зеленая, почти полная, и быстро бежит вверх, регенерируя. Чуть ниже полоски энергии от моих стихий. Пустые, к сожалению, серые. В нижней части поля зрения — полупрозрачные, дрожащие, затемненные иконки навыков. Ничего из доступного мне раньше не работает, в том числе и способности связанной души. Но это был мой интерфейс.

Одновременно с появлением всех присущих элементов системы, волна агонии пронзила мое тело, не дав даже вскрикнуть. Это была боль не раны, а ощущение, будто меня изнутри выворачивают наизнанку. Кости заскрипели, пытаясь принять новую, более совершенную форму. Мышцы по всему телу свело судорогой, их рвало и перекручивало. По всем нервным окончаниям ударил ток чудовищного напряжения и физической силы. Каждая клетка кричала, перегружаясь от лавины данных, которые пыталась в нее влить неведомая мне сила.

Я рухнул на колени, успев частично оглохнуть. Голова раскалывалась, в висках закручивались шурупы. Не удержавшись, я рухнул на бок и сжался в комок, пытаясь просто переждать этот ад, зажимая рот ладонью, чтобы ненароком не закричать и не привлечь чего-нибудь из мрака четвертого уровня.

Интерфейс быстро пошел рябью, рассыпался на фрагменты, красные строки кода и стал отваливаться, частями. Как будто я свалился в подпространство, но против своей воли, и поэтому меня сейчас так колбасит.

Длилось все это, внезапно, несколько секунд. Может пять, может даже десять. Но показалось вечностью. И так же внезапно, как началось, так и закончилось.

Я не получил никаких уведомлений. Когда смог мыслить ясно и видеть, следов системы я не замечал. Боль отступила, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Я лежал на холодном каменном полу, тяжело дыша, и был весь потный. Тело ломило, как после тяжелейшей тренировки, и кое-что я осознавал вполне отчетливо.

Никакие силы ко мне не вернулись. Я все так же немощен, как и в миг, когда оказался в этом богом забытом мире. Но что-то, совершенно неуловимое, для меня только что изменилось. Я услышал голос. В ту секунду, когда интерфейс появился полностью, я услышал его. Он кричал, бился, умолял. И лишь одно слово въелось мне в подкорку.

— Хозяин!

Интерлюдия. Рассказчик?

Пиррова победа. Так называют военный успех, достигнутый слишком высокой ценой.

Тишину, наступившую сразу после короткой стычки, разрезал неприятный, влажный звук — с чавканьем погрузившийся в мягкую шею мужчины клинок был невероятно громким в этой звенящей пустоте из черных символов и разрушенного поля боя.

Илья, все еще прижавшийся спиной к обломку бетонной плиты, так и не решившийся вступить в схватку с превосходящим по силам противником, корил себя. За увиденное, за не сделанное. Все, что он сейчас мог — это просто смотреть, как прямо за спиной у Кацураги, чья рука была все еще поднята в изящном, утонченном колдовском жесте, из воздуха родилась тень. Она сгустилась, обрела плоть и форму за долю секунды.

Но Илья не удивился, так как прекрасно знал, как выглядит эта способность Майкла. Значит, не зря Юля дала ему этот браслет, не зря попросила передать его в час нужды. Может, знала что-то?

Майкл, чудовище во плоти, насколько же сильным он стал, что способен противостоять этому? Его лицо было искажено не яростью, а холодным, даже леденящим спокойствием. Тем самым, которое проявляется у человека, делающего последний, отчаянный шаг. В его руке, движущейся с противоестественной скоростью, блеснула сталь Арии. Кинжала с неоднозначной, неясной судьбой.

Острие вошло в шею Кацураги чуть ниже затылка. Это тот самый чавкающий звук, как будто кто-то радостно режет арбуз. Звук был интимным, чудовищным. Так отбирается жизнь. И, несмотря на то, что у Ильи у самого руки уже по локоть в крови, его дыхание перехватила хладнокровность произошедшего.

Кацураги замер. Его идеально выглаженный костюм вдруг сморщился, стал неуклюже топорщиться. Пальцы, сложенные в загадочный крестик, бессильно разжались. Из его горла вырвался не крик, а слабый хрип новорожденного цыпленка, еще не успевшего очистить легкие от жидкости. И глаза, полные глубочайшего изумления, секунду назад полные холода и расчетливости, они остекленели, потеряли цвет, когда давление крови стало падать. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, а затем — плашмя на бетон, в уже быстро формирующуюся под его головой лужицу крови.

Призрачный черный меч, что был в его руке, как магический катализатор, задрожал и рассыпался на тысячи сверкающих, черных пылинок, исчезнув с тихим шелестом вдруг поднявшегося бушующего ветра.

И только тогда Майкл проявился из подпространства полностью, будто реальность с запозданием выдавила его из себя. Он сделал шаг назад от тела, затем второй. Его грудь судорожно вздымалась, ведь он и так был на пределе, а тут еще один прыжок, сильно уменьшающий его запас сил. И в глазах друга не было ни триумфа, ни облегчения. Там был нарастающий, всепоглощающий ужас.

— Майкл? — Хрипло крикнул Илья, отталкиваясь от плиты, чтобы помочь, поддержать.

Майкл не ответил. Вместо этого он поднял перед собой свои руки, очертил кончиками пальцев вокруг себя круг, будто пытаясь что-то нащупать, но не смог. Вместо этого уставился на кисти с несказанным вопросом. В этот момент его запястья начали светиться изнутри мерцающим светом, а вскоре этот свет полился по венам выше. Когда последний сполох достиг лба, контуры его тела задрожали и поплыли, как изображение на неисправной голограмме.

— Майкл! — Снова закричал Илья, но почему-то остановился, не решаясь приблизиться.

Его друг снова попытался что-то сказать. Губы шевельнулись, сложились во что-то бесшумное и нечитаемое, и ладони его разжались. Кинжал, тот самый, что только что даровал Кацураги смерть, выпал из его потерявшей хватку руки. До земли не долетел — завис в воздухе и исчез, словно никогда и не существовал. А вслед за оружием начал исчезать и сам Майкл.