Ни малейшего движения. Даже намека на реакцию.

Что за чертовщина?

Столько усилий, чтобы привести ее сюда, и он просто берет и умирает…

Я слежу за тобой, тварь. Думаешь, ты в безопасности наверху? Но я наблюдаю.

У Молли подкосились ноги, и она с резким вдохом отпрянула от бездыханного фэйри.

Этот голос… он звучал у нее в голове! И принадлежал не ей!

Можешь бежать-бежать-бежать, но я все равно догоню.

И это был не голос Аллариона.

Из ее губ вырвался испуганный стон.

Дом скрипнул в ответ на ее испуг.

С визгом Молли бросилась прочь из темной спальни, босые ноги гулко стучали по половицам.

Вот так, беги-беги-беги…

Дверь ее комнаты распахнулась перед ней, и Молли влетела внутрь.

Мне нравится, когда ты бежишь, когда умоляешь…

— Прекрати! — крикнула она, слезы ручьями стекали по ее лицу, пока она металась по комнате.

Дом ответил скрипом, ставни задрожали.

Молли схватила ближайшую сумку и начала запихивать в нее одежду.

Она должна была бежать. Что бы это ни было, что бы говорило с ней — оно было злым. Неправильным. Все здесь было неправильным, и ей нужно было…

Молли резко остановилась перед окном.

В сумеречной дымке она разглядела крупную фигуру, крадущуюся по опушке леса.

Белларанд.

Единорог обходил владения, его алые глаза мерцали в сгущающихся сумерках.

Молли шлепнулась на пол, когда его голова, казалось, повернулась к ее окну. Прижимая сумку к груди, она вжалась в угол, прижавшись спиной к стене.

Выходи, выходи, поиграем, дразнил голос.

В ловушке. Молли оказалась в ловушке — в доме с привидениями, который разговаривает, с мертвым фэйри и кровожадным единорогом. Без еды.

Еще один испуганный стон вырвался у нее, и она уткнулась лицом в ладони.

— Нет, нет, нет, — простонала она.

О, да.

9



В долгом сне ему снилась Молли.

Долгий сон был странным местом — вне времени, сотканным из кружев воспоминаний и тонких нитей мыслей. Обычно сны не посещали его: разум фэйри в этом состоянии настолько закрывался, что едва сохранял минимальное восприятие.

И все же сквозь лиловые туманы и сплетенные надежды Алларион видел ее — если не во сне, то в мыслях. Видел в самом неуловимом смысле этого слова: представлял ее лежащей рядом на широком ложе, с шелковыми простынями, собранными у ее талии. Мечтал о том, каково это — прижать ее к себе, чувствуя, как она устроилась у его бока, в безопасности и тепле, именно там, где должна быть.

Каково это — оказаться в ее объятиях? Почувствовать вес ее конечностей и стук человеческого сердца? Какими были бы ее теплое дыхание на его коже или шелковистые пряди волос между его пальцами?

Каково было бы погрузиться в ее влажное тепло, быть принятым внутрь, услышав ее жадный стон?

Он отчаянно жаждал узнать это — тоска настигла его даже в долгом сне.

Отныне ему не избавиться от нее, раз она преследует его даже в долгом сне.

Хорошо. Он и не хотел избавляться.

Алларион пробудился от долгого сна посвежевшим и с твердым членом. Зрелище было почти забавным, если бы не настойчивая, болезненная напряженность, лишавшая ситуацию всякого юмора. Давно он не просыпался с таким требовательным возбуждением, и его рука отвыкла от этой работы.

Понадобилось несколько пробных движений, чтобы найти верный ритм и силу сжатия, но как только он их обрел, развязка не заставила себя ждать.

Облегчение оказалось пустым — не удовлетворение, лишь отсутствие немедленного дискомфорта.

Это не она.

Истинно так. И хотя последние дни он имел честь наслаждаться ее обществом, до места в ее постели, как он опасался, было еще далеко. Мысль о том, как даже после стольких дней в Скарборо она все еще смотрела на него искоса, с недоверием, застывшим в глазах, охладила остатки жара в его крови.

С трудом поднявшись с ложа, Алларион привел себя в порядок и облачился в повседневные одежды. Хотя наряд был куда скромнее того, что он носил бы в землях фэйри: он отказался от туники и камзола, оставив рубашку неприкрытой — он постепенно привыкал к неформальным человеческим обычаям. Даже семья Дарроу не слишком церемонились в быту.

И это мой дом. Вправе одеваться как хочу.

Чувствуя себя комфортнее в этих простых одеяниях, ставших почти второй кожей, он вышел из покоев. На узком столике у двери его ждала ваза с букетом, который он велел дому подготовить перед долгим сном. Желтые подсолнухи, будто лопнувшие от солнца, вызвали у него улыбку — как и мысль оставить их у ее двери.

Дарить ей прекрасное доставляло ему особое удовольствие.

Его Молли оказалась сдержаннее, чем он ожидал. Но она понемногу начала принимать его дары. Цветы — ничто по сравнению с тем, что он мог и хотел ей преподнести, но это начало.

Наполнять ее комнату яркими прекрасными цветами, заботиться о ней, предлагать ей прекрасный дом — ну, дом, который станет прекрасным в ближайшее время — удовлетворяло его самые базовые потребности как мужчины фэйри.

Хотя мужчины его рода были крупнее и физически мощнее женщин, именно последние вели их. Одаренные более глубокой магией, чем мужчины, женщины фэйри правили и управляли — они были монархами, учеными, целителями, политиками. Безусловно, существовали и мужчины-академики, и мужчины-лекари. Мужчин почти вдвое больше, чем женщин, поэтому им приходилось заполнять множество ролей.

Но общество фэйри оставалось матриархальным. Женщин следовало лелеять, ценить, даже боготворить. Они были носительницами жизни, певуньями магии. Если мужчина желал женщину и удостаивался ее благосклонности, его долгом и честью становилось удовлетворение всех ее нужд, защита ценой собственной жизни и обеспечение лишь комфорта и счастья.

Именно это он хотел дать Молли, если бы она только позволила.

Спускаясь на кухню, он услышал, как дом скрипнул, будто пробуждаясь ото сна.

— Да, доброе утро, — приветствовал он. — Ничего важного не случилось, пока я спал?

Верхняя половина кухонной двери открылась со зловещим скрипом.

Внимание Аллариона обострилось, чувства насторожились.

— Что произошло?

Дом затих, и в этой тишине четко раздались тяжелые шаги его азай, спускающейся по лестнице.

Хотя предупреждение дома встревожило его, Алларион натянул улыбку, ожидая настороженного приветствия от Молли.

Вместо этого перед ним предстала разъяренная фурия.

Молли ворвалась на кухню в вихре лепестков и яростных искр из глаз. Она швырнула вазу с цветами на разделочный стол, устремив на него свой взгляд. Энергия ее гнева чуть не заставила Аллариона отступить.

— Ты! — пронзительно вскрикнула она.

— Доброе…

— Что, черт возьми, это такое?!

Алларион перевел взгляд с нее на цветы, теперь лишенные многих лепестков.

— Подсолнухи. Я оставлял тебе цветы по утрам.

Он мгновенно понял, что это не тот ответ, которого она ждала — ее щеки побагровели до тревожного оттенка, а в глазах вспыхнула опасная искра.

— Я знаю это, Алларион. Я спрашиваю — где ты был?

Ах. Он забыл предупредить ее о предстоящем сне. В свое оправдание мог лишь сказать, что не был уверен, сколько можно раскрывать о своей природе, учитывая ее недоверие. Боялся, что один неверный факт заставит ее снова забаррикадироваться в спальне.

— Ты должна простить меня, Молли, я…

— Я ничего не должна! Это ты обязан объясниться!

— Да, я пытаюсь. Фэйри не спят каждую ночь, как люди. Вместо этого мы раз в несколько дней погружаемся в долгий сон.

— Долгий сон, — повторила она, голос ее взлетел до неприятно высокого тона. — И в этом «долгом сне» ты что, просто… мертв для мира целый день?

— Для внешнего наблюдателя это выглядит именно так, да. В зависимости от обстоятельств сон может длиться и дольше. Нам необходимо восстановление. Нас почти ничего не может разбудить.