Эта жертва оказалась напрасной. Ее выкуп оказался напрасным.

— А знаешь, если уж так хочешь помочь семье, могла бы и присоединиться! — прокричал Бром из-за стойки в глубине зала.

Отступив назад, Нора бросила:

— Просто уходи. Ты ведь уже и так нас бросила.

— Нора… — начала Молли, но кузина уже поспешила обратно к стойке, чтобы принимать новые заказы.

Молли потребовалась всего еще одна мгновенная пауза, чтобы принять решение. Поднявшись со ступенек, она вышла в основной зал — и ее встретили радостным возгласом. Люди выкрикивали ее имя с удивлением и восторгом, некоторые из завсегдатаев подходили, чтобы похлопать ее по рукам и пожелать всего наилучшего.

Вскоре парадная дверь распахнулась.

— Эй, Молли вернулась! — кто-то крикнул на улицу, и еще больше людей — как постоянные посетители, так и любопытные соседи — пришли посмотреть.

Молли развязала слишком большой фартук с талии Уны и повязала его вокруг своей собственной. Она поймала также Рори и Мерри и сказала им:

— Ступайте наверх и почитайте. Сегодня вечером я все беру на себя.

— Но ты ведь больше здесь не работаешь, — напомнила ей Рори.

— Знаю. Но я не разучилась, — она щипнула Рори за нос, заставив девочку рассмеяться.

Она проследила, чтобы все трое получили на ужин по миске похлебки, прежде чем отправить их наверх. Нора бросала на нее нечитаемые взгляды, но Молли больше не подходила к ней. Ущерб был нанесен, и теперь ей предстояло доказать Норе, что она действительно хочет помочь.

С наступлением ночи в таверне собиралось все больше и больше народа. За каждым столом и на каждом стуле сидел посетитель, старые половицы скрипели под тяжестью тел. То, что внутрь заходило все больше народа — а значит, и монет переходило из рук в руки больше, — заметно взбодрило Брома, и к вечеру он стал более веселой версией себя самого, сменив угрюмую хмурость на широкую ухмылку, разливая напитки.

Молли грузила подносы кружками и ловко петляла между столами, разнося заказы. Ее тело помнило, что именно нужно делать; годы практики придали ее походке и равновесию уверенность.

Знакомый ритм оживленной таверны — поставить полные кружки и собрать пустые, улыбаться посетителям и кокетничать ради чаевых — было легко вновь принять. Какое-то время казалось, будто она и не отсутствовала все эти месяцы. Какое-то время она снова была прежней Молли.

— У нас теперь никогда не бывает так полно, — заметила Нора, когда они обе остановились у стойки, чтобы сдать пустые кружки. На этот раз в ее голосе было не так много злобы, но ее губы сжались, когда Молли переслала ей через стойку горсть полученных чаевых.

Она злобно сверкнула глазами на них, прежде чем схватить и засунуть в карман, словно пряча в норку.

Нора поспешно удалилась, не дав Молли сказать ни слова. А потом времени и вовсе не осталось — соседи один за другим подходили с добрыми пожеланиями. Между ответами на вопросы о ее женихе-фэйри и его странном скакуне по имени Белларанд и принятием заказов Молли почти не заметила, как пролетел вечер. Точнее, не заметила бы вовсе, если бы не ноги, что начали ныть так, как обычно к концу дня.

И тут же ей быстро напомнили о прелестях работы в таверне: один из завсегдатаев, уже изрядно перебравший, пошатнулся и окатил Молли элем. Большую часть брызг принял на себя фартук, но по красному бархату у бедра расползлось темное пятно.

Молли стиснула зубы и принялась промакивать ткань, стараясь остановить растекающееся пятно, а в зале тем временем весело захихикали — им доставило удовольствие видеть, как ее наряд осквернен. Впрочем, вскоре о ней забыли совсем, когда Бром повел всех в разудалую песню, а Молли оставалось лишь уворачиваться от все новых расплескивающихся кружек.

Она осторожно пробиралась к дальнему краю стойки, следя за каждым своим движением так внимательно, что поначалу даже не заметила, как шум вдруг стих. Лишь подняв взгляд, она поняла: в дверях таверны стоял Алларион, и все взгляды обратились к нему.

Его темный взор медленно скользнул по Молли, а затем переместился на остальных. Он вошел неспешно, плащ тяжело скользил по полу за его спиной.

Когда он приблизился, Молли наклонила поднос так, чтобы прикрыть пятно.

— Молли, что ты делаешь? — спросил он, и хотя голос его был негромок, его услышали все в таверне.

— Просто… помогаю на вечер, — выдавила она.

На его лоб легла тень недовольства, а острый взгляд скользнул по ней и остановился на стойке.

Молли положила ладонь ему на грудь.

— Дай мне только доработать эту ночь.

Когда его глаза вновь опустились на нее, Молли попыталась взглядом передать больше, чем словами, хотя боялась, что он видит лишь ее смущение — смущение оттого, что он застал ее в роли простушки-служанки.

— Как пожелаешь, — легко согласился он, но в этой легкости было что-то такое, от чего нутро Молли болезненно скрутило — словно обволокло липкое чувство вины.

Она усадила его за привычный стол, и таверна вновь ожила разговорами, но прежний разгул уже не вернулся. Под холодным взором Аллариона все — и Молли тоже — следили за каждым словом, каждым движением.

Молли знала: вскоре ей придется дать немало объяснений.

21



Алларион вошел в большой парадный зал замка Дундуран с хмурым выражением лица. Он изо всех сил старался разгладить его, пока шел из комнаты, которую делил с Молли, — не годилось встречаться с принцессой в таком кислом виде.

И все же он ничего не мог с собой поделать. Ему не следовало приходить на собрание одному.

— На самом деле она попросила только тебя, — напомнила ему Молли тем утром.

Это не разубедило Аллариона в желании, чтобы Молли была с ним там, но она настаивала, что ей нужно вернуться в таверну дяди.

— Я им нужна.

Что ее дяде действительно требовалось, так это хороший пинок под зад, — но даже Алларион понимал: хоть подобное чувство и разделяли многие, пользы от него не было никакой. И все же, стиснув зубы до боли, он удерживал язык за зубами, пока они осторожно обходили острые углы ссоры.

Алларион хотел исправить все, вернув ее в семью — ведь он увел ее оттуда при сомнительных обстоятельствах, и хотя Молли сама решила остаться с ним, он подозревал: ради собственного спокойствия, а также ради крепости их связи, ей нужно было сделать этот выбор снова — уже не под его влиянием. Более того, он должен был создать для нее условия, в которых она сможет выбрать по-честному.

Признаться, проглотить это было нелегко.

Войти прошлым вечером в таверну и увидеть ее, обслуживающую подвыпивших гостей, — сцену слишком знакомую — взбесило его. Не потому, что она была вынуждена это делать, и даже не из-за неприязни к ее семье, крадущей ее время. Нет. Алларион ненавидел саму картину Молли — без него.

Молли, разносящая кружки в таверне, — это та, у которой в жизни еще не было его. Это — прошлое. И, как он в глубине души боялся, могло стать будущим, если она решит остаться в Дундуране.

Он и впрямь не верил, что она так поступит. По крайней мере, не та его часть, что была способна мыслить трезво. И даже не часть, что жила чувствами. Обе эти стороны в ночные часы настойчиво предъявляли на нее свои права — пока он вновь и вновь пировал на ее пизде, доводя ее до грани, пока она не могла больше выдержать. Грубо ли это? Да. Но он испытывал дикое, звериное чувство гордости оттого, что никто другой не способен подарить ей такое наслаждение. Он был хозяином ее удовольствия.

Но при свете дня в него снова закрались сомнения. Его рассудочная сторона твердила: она должна будет сделать выбор — и шансы велики, что выберет его. С кузенами можно было разобраться, даже перевезти их в Скарборо, когда он убедится, что это безопасно, если только она того пожелает.

Больше всего же раздражение в нем разжигала иная часть — та, что помнила, каково это: видеть смерть друга, ощущать удар предательства от Королевы, которой он присягнул на верность. Это было скверное чувство, особенно если учитывать, что касалось оно детей, но ничего нельзя было с этим поделать. Оно просто было. Все, что оставалось Аллариону, — не позволять ему править собой.