Его член ныл, а рука так и тянулась к нему, но в нем оставались крупицы чести. Он дожидался, чтобы сделать это, лишь покинув святость ее комнаты. И все же, сколько бы ни длилось это «еще немного», он боялся, что это будет слишком для того отчаянного голода внутри, что жаждал поглотить ее.

Вежливый и нежный, каким он заставлял себя быть, Алларион с ужасом ждал дня, когда его терпение — та древняя сила, что хранила его веками, — наконец рухнет под тяжестью его потребности в ней. Это случится скоро, и он мог лишь надеяться, что Молли будет готова.

Когда она бросала ему счастливые взгляды через плечо, как сейчас у плиты, его надежды взлетали так же стремительно, как кровь приливала к члену.

Плутовка подмигнула ему, прежде чем сказать:

— Можешь добавить их в воду сейчас.

Алларион стиснул зубы, надеясь, что туника скрывает худшее из того, что выпирало из его брюк. Держа зеленую фасоль в руках перед собой, он подошел к своей паре, чтобы опустить овощи в кипящую воду.

Кулинарный процесс очаровывал его — почему одни продукты готовили, а другие нет, представляло бесконечную головоломку. Некоторыми продуктами можно было наслаждаться в разных вариантах, и существовало так много способов приготовления. Его любимым была выпечка — она наполняла кухню сладкими, сахарными запахами, а его Молли всегда выглядела восхитительно, наклоняясь, чтобы достать ее из кирпичной печи.

Она казалась настолько поглощенной добавлением фасоли, что не заметила его возбуждения, но теперь, когда он был рядом, Алларион не испытывал ни малейшего желания отходить от нее.

Она уже смеялась прежде, спрашивая, почему он любит крутиться у нее под локтем, пока она хлопочет на кухне.

Ответ был прост.

— Чтобы быть рядом с тобой.

Это было его величайшим желанием — даже выше, чем наконец познать наслаждение ее тела. Несмотря на ее опасения, Молли излучала тепло. Возможно, она сама этого не видела, но ее присутствие вдыхало новую жизнь в поместье. Дом ловил каждое ее слово — почти так же, как и он сам — и она наполняла их дни музыкой и песнями. Даже Белларанд в последнее время стал менее ворчливым.

Пока Молли возилась у плиты, Алларион не удержался и поднял руку, чтобы завить вокруг пальца один из ее каштановых локонов.

— Твои волосы отросли, — сказал он. Во время обряда рукобития ее волосы едва доставали до ушей, но теперь они почти касались плеч, и пряди подпрыгивали, пытаясь завиться еще туже.

Молли потянулась назад, чтобы потрогать кончики своих волос.

— Пожалуй, так и есть. Честно говоря, я не особо задумывалась об этом.

— Если ты предпочитаешь короткие, я могу их подстричь, — он уже подравнивал гриву Белларанда и сомневался, что Молли окажется более требовательной клиенткой, чем единорог.

Она задумчиво промычала.

— Думаю, я хочу немного отрастить их. Единственная причина, по которой я держала их такими короткими, — чтобы за них нельзя было легко ухватиться.

Алларион замер как вкопанный. Почувствовав его перемену, Молли взглянула на него, ее карие глаза расширились.

С второго раза ему удалось выдавить из горла слова:

— Ухватиться? — да он и сам слышал, как его голос опустился до низкого рычания.

Ее губы сжались в неудовольствии.

— Да. Пьяные мужчины часто становятся смелее. И руки у них становятся шаловливыми.

Ярость опалила его позвоночник. Он и сам видел буйное поведение в таверне, и Молли рассказывала ему несколько историй из своей работы там, но он не представлял, что ей приходилось жертвовать чем-то вроде своих волос, чтобы оставаться в безопасности. То, что она не была в безопасности в той таверне, в своем доме, жгло его внутренности, как расплавленный свинец.

Алларион не осознавал, что погрузился в яростные мысли, пока ее маленькая ладонь не легла на его грудь.

— Все в порядке, — успокоила она. — Я умею постоять за себя.

Он сжал челюсти, пытаясь ослабить хватку гнева. Это ничего не давало, кроме как причиняло дискомфорт Молли — он мог приберечь ярость для более подходящего объекта.

Выровняв дыхание, он накрыл ее руку своей и прикоснулся другой к ее дорогому лицу. Проведя пальцами по ее волосам, он восхитился их мягкостью. Как бы она выглядела с густой завесой каштановых локонов? Он надеялся однажды это узнать.

— Тебе больше никогда не придется идти на такие жертвы. Ты в безопасности здесь, сладкое создание. Всегда.

— Я знаю, — прошептала она, и ее слова пронзили его стрелой.

Что-то болезненно дрогнуло в его груди, сотрясая ребра. Горло сжалось, когда она взглянула на него глазами, с морщинками в уголках. Мягкая улыбка тронула ее губы, когда она повернула щеку к его руке, чтобы потереться о его ладонь.

Он не мог поверить своим глазам, наблюдая за этим крошечным проявлением нежности. По отношению к нему.

Его разум отказал на несколько мгновений.

Взгляд Аллариона упал на ее шею, вытянувшуюся при повороте головы. Сухожилие на шее напряглось под кожей, и он мог разглядеть слабую пульсацию вены там.

Его клыки заныли.

Уставившись на ее горло, Алларион ощутил явное желание укусить ее. Втянуть ее кровь, саму ее сущность в себя. Она будет его. Самым что ни на есть интуитивным, первобытным образом.

Слюна наполнила его рот в предвкушении ее вкуса.

Звуки приглушились, зрение сузилось. Пульс на ее шее совпадал с гулом в его собственной груди, толчками, от которых дрожали его сапоги.

Позволь мне, хотел он умолять ее, позволь мне вкусить тебя.

— Алларион?

Звук ее голоса — его имени — заставил его моргнуть, пытаясь сфокусироваться на ее лице.

Молли все еще смотрела на него, но озабоченность сморщила ее лоб.

— Твои глаза…

Он отвернулся, нуждаясь в том, чтобы перевести дыхание. Оглядев кухню, он осознал, что все ложки, горшки и пучки трав поднялись в воздух под воздействием его вышедшей из-под контроля магии.

Ему нужно было скоро выплеснуть часть магии, хотя до его обычного интервала было еще далеко. Его неукротимое желание к своей азай, казалось, пробудило внутри него не только одну похоть.

Богини, о чем он думал? Пить ее кровь…

Существовали древние обряды, более древние, чем фэйри на этих землях, в которых говорилось о том, как азай кусают друг друга. Даже сейчас находились фэйри-женщины, которым нравилось метить партнеров своими клыками, и не один фэйри-мужчина носил свои шрамы как знак гордости.

Он вспомнил, что Максим говорил о крови прежде, о крови Эйн, но был туманен даже с Алларионом. Он задавался вопросом, не была ли кровь Эйн причиной преображения Максима.

Исчезла паутина черных вен под его кожей. Вместо этого Максим истекал красной кровью. Его белки глаз стали белыми, язык — розовым. Алларион думал, что это было связано с тем, что Эйн была человеком. Что Максим говорил о ее крови метафорически, как о сердце или духе.

А что, если… что, если…

Он не знал, смеет ли он касаться этой мысли слишком уверенно.

Алларион попытался смягчить черты лица и скрыть свои вихрящиеся мысли.

— Прости меня, сладкое создание. Я потерялся в своих мыслях.

Молли удивленно моргнула, ее выражение было скептическим, но она позволила ему отступить.

— Хорошо. Я бы сказала тебе сесть и что-нибудь съесть, но ты этого не делаешь.

— Нет, — потрясенно произнес он, хотя и последовал ее совету присесть.

Белларанд был менее деликатен.

Что с тобой не так?

Алларион уставился на друга, чувствуя себя ошеломленным.

Я не уверен.

16



Утро выдалось для Молли подозрительно тихим. Алларион не должен был погружаться в долгий сон сегодня, но даже в такие дни его проекты иногда были настолько бесшумными, или он работал так далеко, что она ничего не слышала. Белларанд тоже порой исчезал, и о нем не было слышно целый день.