Молли отстранилась от его прикосновения, как раз вовремя, чтобы увидеть, как мельчайшие корешки исчезают обратно в землю, а крупные древесные корни отползают с его талии.

— Молли.

Она встретила его поцелуй улыбкой, когда он приподнялся, чтобы снова поймать ее губы. Освободившись от растительности, Молли обхватила его прекрасное лицо в ладонях, удерживая под нужным углом.

Молли обожала целоваться. Это всегда было ее любимой частью флирта и даже секса. Слишком немногие из ее прошлых любовников целовались больше формальной обязанности перед тем, как перейти к делу. Даже Финн, предпочитавший использовать рот больше для болтовни во время секса. Это было досадно, потому что хороший поцелуй мог сделать Молли сговорчивой во многом.

И теперь она знала — она обожала целовать Аллариона.

— Покажи мне, — прошептал он в ее губы, его фиолетовые глаза сверкали.

И она показала. Молли показала ему, как именно она любит, чтобы ее целовали — дразнящими касаниями и игривыми укусами. Он следовал ее примеру, преследуя ее язык, когда она заманивала его в свой рот, чтобы дразнить и кружить.

Его вкус вспыхнул на ее языке, как его магия, — электрический. Он имел вкус родниковой воды и древних обрядов и, как-то, цвета фиолетового. Он был теплым, как корица и гвоздика, дымным, как костер, и насыщенным, как земля под ними. Этот фэйри, возможно, был лучшим, что она когда-либо пробовала, и ей было недостаточно.

Эти большие руки вцепились в ее талию, кончики его пальцев столь нежные, но пронзительные в своей потребности, когда он притянул ее к себе. Она легла на него так же уверенно, как до этого корни и лозы, укутав его собой.

Пока птицы щебетали, и лес распределял магию Аллариона, они лежали на той поляне, целуясь. Молли почти таяла от его сладости, от того, как с каждым мгновением он учился и действовал. Он, казалось, наслаждался тем, что радует ее, и вскоре уже он отвечал ей укусами и ласками, разжигая жар желания между ее бедер.

Молли простонала ему в рот в поощрении, сливая их рты в более глубоком, более горячем поцелуе. Его руки бродили по ее спине, разминая шерсть ее пальто отчаянными кругами. Она ахнула его имя, нуждаясь в воздухе, но он не давал ей пощады, его теплые губы скользили по ее шее, чтобы присосаться к точке пульса.

— Молли, — простонал он, — скажи мне остановиться.

Она не была способна говорить, разум слишком затуманен наслаждением, чтобы осмыслить его слова. Молли снова поймала его рот своим, погружаясь в поцелуй. Ей нужно было меньше думать, меньше говорить и больше его.

Судьбы, мне следовало целовать его все это время.

Шипящий звук скользнул по ее губам, и Молли содрогнулась, ощутив те самые клыки. Она провела языком по каждому из них, ее промежность пульсировала от их остроты.

Его пальцы впились в ее бока, и из ее горла вырвался нуждающийся звук.

— Азай…

А, вот вы где. Без тени заботы или стыда Белларанд втопал на поляну, подойдя вплотную, чтобы свесить свою длинную морду над ними. Он бесцеремонно ткнул Молли мордой. Идем, мне нужно больше пальцев.

— Мы заняты, — пробурчал Алларион.

Нет, не заняты. Вы валяетесь и играете ртами. Это можно делать когда угодно. Хватит бездельничать, идите и помогите.

— Я уже говорил, не буду помогать тебе уничтожать лесных созданий, — сказал Алларион.

Молли рассмеялась, скатившись с него на спину. Она не собиралась оседлать своего фэйри при единороге. Ей не нужно было слышать, как двуногие отвратительны, или критику ее тела, или любую другую глупую мысль Белларанда.

Лицо Аллариона исказилось не чем иным, как надутой гримасой из-за того, что она отодвинулась, и Белларанд принял на себя основной удар его недовольства.

— Тебе нужно оставить эту бессмысленную вражду с белками, — заявил он единорогу.

Я? Это они начали. Военные преступники, все до одного.

— Если бы ты просто вступил с ними в переговоры…

Молли лежала на мягкой траве поляны, тихо посмеиваясь и наблюдая, как ветви и листья колышутся на легком ветерке, пока ее фэйри и его упрямый пони спорили о целесообразности искоренения каждой белки в поместье.

Просто очередной день в Скарборо, где странность была нормой.

Прикасаясь к губам, все еще пощипывающим от его пламенных поцелуев, Молли улыбнулась про себя. Может, не просто очередной день. Может, очень особенный день. День, похожий на начало.

17



Молли должна была знать, что, начав, она не захочет останавливаться. В этом была опасность поцелуев с Алларионом — теперь, когда она начала, ей хотелось повторять снова и снова. Так она и делала.

Это была самая приятная игра — находить маленькие способы украсть поцелуй. Молли наслаждалась тем удивлением, что всегда встречало ее внезапные поцелуи — словно он был в равной степени ошеломлен и благодарен тому, что она снова целует его. Если честно, это чувство благодарности сразу ударяло ей в голову — и в киску.

За Молли водилась слабость к немного доминирующим постельным играм; ей нравился партнер, который брал на себя инициативу и знал, чего хотел. Все же что-то в роли инициатора заставляло ее пульс стучать в шее и между ног весь день. Знать, что ее так сильно желают… не было другого чувства, похожего на это.

Больше всего ей нравилось благодарить его за очередное проявление доброты, притягивая за жесткий воротник к себе. Она обожала скользить губами по его удивленной улыбке, вкушая его наслаждение и преданность.

Ей также нравилось, как он стал подходить ближе, когда она готовила, обвивая руками ее талию. Иногда он клал подбородок ей на плечо, чтобы наблюдать — если только она не резала лук, тогда она оставалась с ним один на один — или даже укладывал его ей на макушку. Порой он напевал или пел, пока ее блюдо кипело или шипело, и он качал их в такт, а Молли смеялась и помешивала.

А возможно, самым любимым стал тот вечер, когда они сидели за клавесином, распевая очередную балладу о разлученных влюбленных, и он внезапно поднялся со скамьи и протянул ей руку. Благодаря дому и его магии инструмент продолжал играть, пока она вложила ладонь в его и последовала за ним в центр комнаты.

Стоя лицом к лицу и держась за руки, он повел ее в популярной джиге, клавесин весело перебирал струны, пока они танцевали. Движения его ног были безупречными, и Молли задыхалась от смеха, когда они кружились и отбивали ритм. Он даже знал, когда нужно поднять ее, взяв за талию, чтобы вознести высоко. Молли вскрикнула, балансируя на его плечах, когда музыка нарастала до кульминации.

Пылая от восторга, Молли после того танца зацеловала его до беспамятства. Они качались в центре комнаты долгое время той ночью, ее тело плотно прижатое к его, а музыка смягчалась до нежной мелодии.

Та ночь была… идеальной.

Еще одна для ее растущей коллекции идеальных моментов здесь, с ним.

Когда она останавливалась, чтобы обдумать все произошедшее, Молли осознавала, что, возможно, фэйрийское чувство времени Аллариона начало понемногу передаваться и ей. За исключением углубляющихся коричневых тонов поздней осени, не было других указаний на течение времени, пока они были одни в поместье.

При том что у Аллариона были цели обустроить поместье и привести сюда свою подругу, Молли никогда не чувствовала спешки или необходимости срочно что-то решать. Она наполняла свои дни как хотела, счастливая возможности взращивать то, что было между ними, — живыми беседами и нежными поцелуями.

Ей нравилось, что его представление о рабочей одежде все еще включало в себя безупречно начищенные сапоги и отутюженный дублет, а засученные рукава рубашки каким-то образом считались неформальным стилем. Ей нравилось, как часто она видела его клыки, ибо он показывал их только когда улыбался. Ей нравилось, что он стремился изучать еду и кулинарию, хотя сам не ел, что он мог шевелить заостренными ушами и что она могла шокировать его простейшими ругательствами.