Алларион предполагал, что в некотором роде требование короля имело смысл. Человеческая память была коротка, но чувство осторожности перед народами иных сохранялось. Реки их земель многократно окрашивались в красный, когда все боролись за место и власть, и люди нередко становились жертвами этих конфликтов.

Если уж иные народы должны жить в Эйреане, лучше сделать их лояльными подданными, теми, кто будет сражаться за вас.

И все же человеческая память была коротка. Люди пытались сделать подобное чуть менее века назад, сталкивая стаи гарпий с орочьими наемниками. Последовавшие битвы были столь кровавыми, столь ужасными, что в итоге покинули человеческие земли не только гарпии и орки. Сирены оставили свои бухты в поисках более спокойных вод; драконы исчезли на свои островные крепости; а мантикоры скрылись в самых отдаленных уголках степей.

— Я бы рекомендовал королю Мариусу самому перечитать историю, — сказал Алларион принцессе.

Ее брови взлетели почти к линии волос.

— Вы хотите, чтобы я сказала ему это?

— Да, — он подумал, что выразился достаточно ясно. — И надеюсь, что он прислушается к моему совету. Жизни не предназначены для легкомысленного использования как оружие, и я не единственный из народов иных, кто не прольет кровь ради его завоеваний.

Принцесса Изольда смотрела на него серьезно, с выражением, куда более зрелым, чем следовало бы для ее возраста.

— Я понимаю, лорд Алларион.

Взяв ее руку, Алларион поклонился, прикасаясь лбом к ее тыльной стороне.

— Я рад это слышать, Ваша Светлость. Я не буду вести войну вашего отца, моя верность принадлежит моей собственной королеве, моей любимой азай, но я могу предложить дружбу короне Эйреана, королеве Игрейн и ее истинной наследнице.

На щеках принцессы вспыхнул румянец, губы приоткрылись от удивления.

— Н-но вы сказали…

— Ваш отец не тот король, каким он себя считает, Ваша Светлость. Игрейн — королева, как и вы однажды станете. Я надеюсь стать другом для вас обеих.

Принцесса сглотнула, но Алларион с интересом наблюдал, как решимость озарила ее мягкое лицо. Это гораздо больше забот и обязанностей, чем следовало бы нести ребенку, но Алларион восхищался тем, как умело она с ними справлялась.

— Спасибо, мастер фэйри, — сказала она, задыхаясь. — Надеюсь заслужить эту дружбу.

— Уверен, что заслужите, — выпрямляясь, Алларион добавил: — И, пожалуйста, передайте вашему отцу, что угрозы мне, моей азай, моему дому или Дарроу не будут терпимы.

Принцесса Изольда действительно улыбнулась, когда сказала:

— Ему это вряд ли понравится.

— Полагаю, что нет, — улыбнувшись ей и взяв под руку, Алларион повел их обратно в сад. — А теперь, не могли бы вы прогуляться со мной по саду? Мне довольно скучно без моей Молли, и я был бы признателен вам за компанию.

23



Из четырех девочек труднее всего было упаковать вещи и увезти из трактира Рори. Она не закатывала истерик и не запиралась в своей комнате, но потребовались долгие часы уговоров, прежде чем ее удалось вывести и передать на попечение старшей дочери мэра Догерти — Гленды.

За три дня, пока девочек устраивали и расселяли, Молли плакала каждую ночь, сердце ее разрывалось от того, что приходилось делать. Пусть их отец и сам трактир были зачастую ужасны, но именно это было привычным для девочек. Молли слишком хорошо понимала, что страшнее всего — неизвестность. Когда она сама покинула свою деревню в десять лет, какая-то часть ее хотела броситься назад, в ту самую лачугу, где она была заперта вместе с умершими родителями, потому что это было единственное, что она знала. Мысль о том, чтобы отправиться в новое место, в город, где единственным знакомым человеком был Бром, пугала ее сильнее чумы.

Вырвать девочек из привычного мира было для них наилучшим решением, но Молли приходилось напоминать себе об этом почти каждую минуту.

Мать Брайана и Норы уже много лет не показывалась в Дундуране. После того как оставила Брома, она нанесла лишь несколько дежурных визитов детям и больше не вернулась. Молли просила навести справки, но в сущности это было нужно лишь для того, чтобы знать, где в итоге окажется Нора. Лучшее предположение было, что женщина живет в Глеанне, и потому Молли отправляла туда вести и для Брайана, рассказывая, что происходит.

Мать Мерри и Рори умерла от пьянства много лет назад, еще до того, как бедная Рори успела как следует ее запомнить. Но ее сестра, тетя девочек, всегда жила где-то поблизости, несколько раз связывалась с Молли по поводу племянниц. Молли позаботилась о том, чтобы тетя знала, где теперь будут девочки, и ободрила ее: без влияния Брома они, скорее всего, будут рады ее видеть.

Мать маленькой Уны годами пыталась вернуть себе дочь, а Бром, обладая и средствами, и связями, с особым злорадством удерживал девочку подальше от нее. Теперь же и она была с большим семейством Догерти, и план состоял в том, чтобы помочь ей встать на ноги, чтобы затем она смогла забрать всех девочек — при поддержке тети Мерри и Рори.

Было трудно объяснить девочкам все это — что целое сообщество сплотилось вокруг них. Десятки соседей пришли на помощь. В дом Гленды потоком шли готовые блюда, продукты, одежда, чтобы поддержать ее новых подопечных, и Молли испытывала огромное облегчение, видя, что все девочки сыты, чисты и одеты.

Возвращение в школу помогло восстановить распорядок: пока днем они сидели за уроками, Молли вместе с Глендой и другими женщинами занималась тем, чтобы все записи были сохранены, документы подписаны, уведомления разосланы. От бесконечных бумаг, на которых она спешно выводила подпись, у нее болела кисть. Среди них была и длинная письменная исповедь — рассказ о ее жизни с Бромом и обо всем, что она видела.

Подробно излагать жизнь в трактире не было мучительно само по себе, но и приятных воспоминаний Молли в них не находила. Бывали светлые мгновения, как у любого человека, но куда больше было случаев, когда Бром пренебрегал ею, оскорблял ее или иначе отравлял существование. Записывая все это, наблюдая, как список растет и растет, Молли испытывала сокрушение, от которого пыталась уберечься всю жизнь. Порой самое трудное в пережитой жестокости — признать ее вслух.

Возмущение подталкивало ее двигаться дальше, держало на плаву, раскаленный жар гнева делал ее несгибаемой перед лицом девичьей тоски. В отличие от ее обычного вспыльчивого нрава, горевшего яркими, скоротечными всполохами, этот гнев пылал холодно — синим пламенем ярости, закаляя и заостряя ее решимость. У этих девочек не будет списков, подобных ее.

И на этот раз именно Алларион оказался тем, кто не выдержал и взорвался. Она по ошибке забрала документ вечером с собой, чтобы дописать, и пока готовилась ко сну, он краем глаза взглянул на страницы.

Огонь в камине взревел и взметнулся, вспышка силы подняла покрывало и все мелкие вещи в комнате. Все с грохотом упало на пол, а огонь захрипел и зашипел.

— Скажи только слово, сладкое создание, — прошипел он обманчиво низким, спокойным тоном. — Скажи мне «да», и я сотру его с лица земли.

Наблюдать, как Алларион кипел из-за нее, как его магия вихрем клубилась невидимым ветром вокруг головы, наполняя воздух запахом дождя на сухой земле, — это принесло ей странное умиротворение. Спокойствие затаившейся змеи, готовой к броску.

Подойдя к нему, она обхватила его лицо ладонями.

— Он того не стоит, — прошептала она. — Больше не стоит.

И в целом Молли действительно так и чувствовала. В своей сути Бром был трусом. Разобрать его жизнь по кирпичику, лишить всяких признаков успеха и власти — вот что ранило бы его сильнее всего.

— Я плохая, если мне это нравится? — прошептала она позже, в самую темную пору ночи, когда Алларион обнимал ее в их общей постели.

— Ты слишком добрая. Ты готова сжечь его жизнь дотла, а я бы испепелил самого человека. Позволь — и я принесу тебе его пепел.