Обычно не отличающаяся склонностью откладывать удовольствие, она теперь дразнила и сжимала чувствительный бугорок, и удары наслаждения пронзали ее ноги и вздымали живот.

Его глаза, судьбы… Ни один мужчина никогда не смотрел на нее так, как Алларион. Словно он хотел сожрать ее целиком. Этот взгляд сулил бесконечные ночи хорошего, жесткого траха, и все же его прикосновения были такими нежными. Ее кожа покрылась мурашками, а соски затвердели почти до боли при воспоминании о том, как скользили подушечки его больших пальцев по очертаниям ее груди.

Если бы она не отступила тогда, она бы оседлала тот фэйрийский член прямо сейчас.

Почему я этого не сделала? Мысль прозвучала ворчливее, чем она ожидала, и с ее губ сорвался сдавленный стон.

Все казалось таким ясным ранее, когда она вернулась в свою комнату, чтобы снять корсет и верхние слои одежды. Соблазнить его, испытать его — это был хороший план, пока не перестал быть таковым.

Пока ее промокшие пальцы скользили внутрь и наружу ее сочащейся плоти, Молли не даже не знала, выдержала ли она собственный вызов. Игра с огнем часто заканчивается ожогами, и она чувствовала, что может воспламениться от того, насколько сильно ей нужно его прикосновение.

Ее грудь ныла от недостатка внимания, но руки были слишком заняты. Это было слишком, и с рычанием она довела себя до кульминации надежным движением огрубевшего большого пальца по клитору.

Молли задышала прерывисто, когда ее внутренности сжались вокруг ее пальцев, пытаясь ухватить и вобрать в себя то, чего не было там. Она ласкала и ласкала себя, продлевая наслаждение, пока наконец не рухнула на кровать, совершенно обессиленная.

Лежа там, пока сон размывал границы ее сознания, Молли дрейфовала в потоке случайных, несвязных мыслей.

Нужно закончить платье, чтобы мне было что надеть.

И, нужно по-настоящему соблазнить его.



Плечи Аллариона сгорбились, когда он склонился над собой, натягивая швы своей туники. Оскалив зубы в свирепой усмешке, он перенес вес на дверной косяк опочивальни Молли, в то время как другая его рука сжимала его гневно пульсирующий член.

Он напрягал слух, пытаясь различить тихие звуки удовольствия Молли сквозь хаотичный гул собственного дыхания, вырывавшегося из легких. Хотя он чувствовал себя зверем, застывшим у ее двери, он не мог остановиться. Не мог не последовать за ней, когда она убежала в свою комнату, не мог не прислушиваться к тому, как она начала ублажать себя.

Очень скоро эти звуки будут принадлежать ему. Он узнает их вкус, когда она будет издавать их прямо в его рот, в то время как его член будет скользить внутри ее влажного жара, требуя то, что, как он знал, принадлежало ему по праву.

В этом была жестокая услада — знать, что даже испытывая и дразня его, она не была невосприимчива. Ее тело знало, чего хотело, без сомнения, чуяло наслаждения, которые он мог дать. Очень скоро ее сердце и разум также поймут это.

И когда тот день настанет, Алларион устроит пир.

Из-под ее двери донесся тихий стон, и он, содрогнувшись, достиг оргазма от этого звука. Он испачкал дверь своим семенем, не в силах остановиться, пока его бедра совершали поступательные движения, в поисках тепла, которого еще не было.

Его рот был распахнут в беззвучном стоне, тело трепетало от силы освобождения.

И все же его проклятые клыки по-прежнему ныли неистово.

Из темноты по коридору скользнули ведро с тряпкой, чтобы убрать его беспорядок. Оттолкнувшись от двери, Алларион поправил одежду.

Возможно, ему следовало бы смутиться при виде своего семени на ее двери — доказательства его звериной, отчаянной нужды в ней, если бы это не удовлетворяло какую-то глубокую, первобытную часть его существа. Метить свою территорию было базовой, животной потребностью — без сомнения, той, которую Белларанд одобрил бы. И все же Алларион не мог сказать, что сожалеет об этом.

Скоро, сладкое создание. Скоро ты будешь моей во всех смыслах.

18



Молли испытывала сладкую горечь, прощаясь с домом, готовясь к отъезду в Дундуран. Обернувшись, чтобы помахать еще раз, она крикнула:

— Мы скоро вернемся, дом!

Она не пропустила глуповатую ухмылку, что проступила на лице Аллариона. Молли также не упустила его растущие тревоги о возвращении в город и о том, что это может означать для них. Хотя она и намеревалась навестить свою семью и посмотреть, как они справляются с новым состоянием, она также планировала остаться с Алларионом — и в Дундуране, и по возвращении в Скарборо.

Она пообещала себе соблазнить своего стойкого фэйри, и ничто не могло ее остановить.

Подготовка к поездке заняла большую часть времени Молли, оставляя ее к вечеру слишком уставшей, чтобы воплощать какие-либо соблазнительные планы. И все же она была рада, что приложила усилия, стоя холодным утром в совершенно новом платье, с идеально ровными швами и вышивкой, которая стала одной из ее лучших работ. Наличие красивого нового наряда придавало ей немного больше уверенности, чтобы въехать в замок Дундуран рядом со своим фэйри.

Молли наблюдала, как Алларион снаряжал Белларанда: попона, стремена, их дорожные сумки.

Осторожнее, проворчал единорог, я тебе не вьючный мул какой-нибудь.

— А все еще ведешь себя как осел по отношению ко мне, — парировала Молли, злорадно усмехнувшись, когда единорог бросил на нее сердитый взгляд.

— Не начинайте, — рассмеялся Алларион. — Мы еще даже в путь не тронулись.

Посмеиваясь, Молли позволила Аллариону поднять ее и усадить на спину Белларанда.

НИЧЕГО СМЕШНОГО, мысленно направила она в его затылок.

Белларанд фыркнул, нервно подрагивая ушами.

Не надо кричать.

Алларион вскочил ей за спину, обняв за талию, чтобы взяться за свободные поводья, обвитые вокруг головы единорога. Они скорее служили опорой для рук, чем средством управления — единорог шел туда, куда сам желал.

Молли устроилась поудобнее, прижавшись спиной к широкой груди Аллариона, и тихо заурчала от удовольствия, ощущая его твердую мускулатуру. Возможно, у нее и возникли бы соблазнительные мысли, если бы она не знала, что угрюмый единорог немедленно сбросит ее за подобные вольности.

Белларанд тронулся с места, и Молли, обернувшись вокруг Аллариона, помахала дому в последний раз. Все ставни на фасаде дружно качнулись в прощальном приветствии.

— Как ты думаешь, дому будет ужасно одиноко? — спросила она.

— Скорее всего.

За это она удостоила его надутым неодобрительным взглядом. Ей и самой было жаль оставлять дом в одиночестве. Вышивая, Молли подробно объясняла дому, что они уезжают ненадолго — не как прежние хозяева, — всего на несколько дней.

Думаю, он насладится одиночеством, раздались в голове размышления Белларэнда. Наконец-то в нем воцарится покой и тишина.

Молли сразу поняла, к чему он клонит.

— Я не топочу по лестнице, как орк, идущий на войну! Вообще не топочу!

Те, у кого чуткий слух, возразили бы.

— Пони-переросток.

Глухонемая синичка.

Алларион лишь тяжело вздохнул.



Вторая ее поездка по сельской местности оказалась куда приятнее первой. Без груза отчаяния и надвигающейся ночи Молли могла наслаждаться холмистыми пейзажами Дарроуленда. Она восхищалась травянистыми холмами и сверкающими ручьями. Для диких цветов время года было уже слишком позднее, но на некоторых деревьях еще сохранились осенние краски.

— Это твои цвета, — заметил Алларион, когда она восторгалась горстью оранжевых, желтых и алых листьев.

Молли покраснела.

— Не столь драматичные, как красный и фиолетовый, это точно.

— Менее суровые, — уточнил он, — и более теплые.