Его последние слова прозвучали эхом в спальне, мрачным напоминанием об обещании, данном другу.

Молли подняла голову с его плеча.

— Та другая комната… Равенна — это та подруга, которую ты ждешь.

Алларион кивнул, его лицо застыло маской скорби.

Молли было больно за него — и за ту девочку, что и сейчас была там, спящая в своем укрытии, в ожидании лучших времен. Ее прежняя ревность к девушке теперь вызывала у Молли стыд. Она знала, каково это — остаться сиротой и покинуть все, что ты когда-либо знал.

— Я надеюсь, поместье скоро станет достаточно безопасным, — пробормотал он.

— Все это… все было ради нее. Ради Максима и Эйни.

Его губы дрогнули, но это была не совсем улыбка, ибо была она слишком печальной. Склонив лоб к ее лбу, он произнес:

— Поначалу — да. Но затем я увидел женщину у колодца — и она изменила все.

Ее сердце сжалось от боли, и на мгновение ей снова захотелось заплакать. Она позволила себе миг разочарования от того, что все это началось ради кого-то другого, но затем заставила себя двигаться дальше. Она должна была знать, что его причины были благородны и самоотверженны, ведь таков он и был — ее фэйри был добр до самого нутра. Слишком добр для нее, но теперь было уже поздно об этом думать.

Несмотря на то, каким образом он привел ее сюда, Алларион каждое мгновение доказывал ей свою искренность. То, что в отличие от любого другого мужчины, он говорит то, что думает. Он давал ей пространство и время. Он давал ей выбор. Он дал ей дом.

Неважно, как все это началось — ничто не совершенно, и жизнь не сказка. Важно то, что они здесь, вместе. Будь то божественное провидение, космическая сила или чистая случайность — неважно. Ничто не разлучит их теперь. Ни Королева Фэйри, ни вздорный дядя, ни даже ее собственное упрямство.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Эти прекрасные глаза изучали ее, столь изменившиеся и все же столь знакомые. Они были точно такого же оттенка, те же сверкающие самоцветы, что видели ее насквозь, просто помещенные в иную оправу.

— Я любил тебя с первой встречи. Возможно, я не осознавал этого, но я знал это, — взяв ее руку, он прижал ее к своей груди, где сердце билось ровно и уверенно. — Хранить тебя в своем сердце стало моей величайшей радостью. А теперь ты и есть биение моего сердца. Кровь моей жизни.

Молли хотелось бы быть хоть наполовину столь же романтичной в словах, как он, но все, что она могла, — это целовать его. Обвив его руками и ногами, она прижалась к своему фэйри, показывая каждым прикосновением, каждой лаской и поцелуем, что он — ее единственный. Он видел то, чего не видел никто другой, заботился, когда другим было все равно, был рядом, когда все остальные отсутствовали.

С ним Молли не была одинока.

Алларион принял ее неистовую любовь со всем терпением и благородством, которые, как она знала, были в его природе, крепко держа ее, пока она вплетала пальцы в его волосы и посасывала его нижнюю губу. И хотя она была чувствительной и липкой от их предыдущих занятий любовью, она начала двигать бедрами, новая волна желания сжалась у нее в животе.

Не сводя глаз с его преображенного взгляда, Молли просунула руку между ними, чтобы обхватить его твердеющий член. После нескольких уверенных движений она направила головку члена к своему лону и мягко опустилась. Он скользнул внутрь, слегка покачивая бедрами, толкая член глубже.

Обхватив его руками, перенеся вес тела на колени, Молли начала ритмично раскачивать бедрами, с каждым толчком вниз принимая его все глубже. Этот адский пирсинг скользил вверх и вниз, попадая как раз в нужное место с достаточным нажимом, чтобы заставить ее восхитительно содрогнуться.

Опустив голову к ее плечу, Алларион покрыл поцелуями нежный изгиб ее шеи.

— Ты удивительная девушка, — выдохнул он, щекоча ее кожу.

Молли рассмеялась, скрывая, насколько ей понравились эти слова.

— Я ничего не сделала. Не совсем. Это ты меня укусил.

Он поднял свою серебристую голову, чтобы устремить на нее взгляд, серьезный, как панихида.

— Ты сделала все, любовь моя. Все.

Его слова запали ей в душу, и в мягкой темноте их спальни, когда они тихо покачивались вместе, Молли начала верить в это.

27



Алларион никогда всерьез не задумывался о собственной смертности, да даже о своем здоровье. Будучи фэйри, живущим долго и незнакомым с болезнями, подобные вещи обычно были далеки не только от его сознания, но и от сознания всех фэйри. Это было тревожное осознание — что он, однако же, умирал.

Так было до тех пор, пока его умная, изумительная, прекрасная Молли не вернула его к жизни.

В течение нескольких дней Алларион стал свидетелем того, что было ничем иным, как чудом. После нескольких укусов, чтобы сделать глоток ее крови, его собственная кровь полностью обратилась в темно-красный цвет, прямо как у нее. Его склеры побелели, десны и язык порозовели. Кожа утратила часть своей серой бледности, ее оттенок приобрел более мягкий сиреневый тон с розоватым румянцем здоровья.

Он не мог с собой поделать — в те первые дни его часто можно было застать стоящим обнаженным перед зеркалом, с изумлением наблюдающим за происходящей трансформацией.

Раннее зимнее утро ярко сияло в окнах, озаряя его фигуру сзади. Алларион сгибал руки и шевелил пальцами ног, наблюдая, как двигаются сухожилия под его лиловатой кожей.

Богини, в некотором смысле он с трудом узнавал мужчину, смотрящего на него из зеркала. То же лицо, те же волосы, те же конечности. И все же… это был не он.

Не только кровь Молли заменила его собственную, но в нем пробудился аппетит. Он больше не смотрел на еду и питье с равнодушием. Ароматы, доносившиеся из кухни, заставляли его живот урчать — что в первый раз стало для него тревожным знаком. Он прижимал руки Молли к своему животу, чтобы она могла почувствовать, но это лишь вызывало у нее приступ смеха.

— Ты проголодался, — сказала она ему. — Иди сюда, я приготовила обед.

И так Алларион пробовал все — и открыл для себя новое любимое занятие. Он поедал все, что Молли ставила перед ним, нравилось ему это или нет. Большая часть пришлась ему по душе, он наслаждался вкусами и текстурой еды. Ему нравилось коротать послеполуденные часы, стоя с Белларандом у кухонного стола, пробуя угощения, которые предлагала Молли.

Белларанд, безусловно, был прав насчет моркови — она была восхитительна. Как и картофель, который любила готовить Молли, запеченный в масле с чесноком. И тушеная зеленая фасоль с кабачками. И хрустящий хлеб, который она пекла, и сладкие угощения, которые она называла пирогами. А потом он узнал, что пироги могут быть и несладкими, начиненными овощами и рыбой — совершенно потрясающе. И напитки, о, напитки… он нашел вино очаровательным и полюбил мед так же сильно, как и предполагал, — его вкус слегка напоминал ему вкус Молли.

Все это означало, что даже всего за несколько дней его лицо изменилось. Пока он вертелся и поворачивался перед зеркалом, его ребра уже не так выпирали, позвоночник не был так резко очерчен. Скулы и линия челюсти, хотя все еще оставались более резкими, чем у человека, начали округляться. Он начал набирать плоть, уже не будучи тощим, а… здоровым.

Это было странно волнующее зрелище в зеркале. Ему нужно было смотреть на себя, чтобы поверить, чтобы увидеть не только то, как быстро он меняется, но и как быстро он принимает эти изменения.

Его магия по-прежнему искрилась внутри него, все еще была связана частично сформированными узами с поместьем, но он чувствовал, как меняется ее ткань. Молли добавила свой собственную нить в узор, преобразуя саму структуру и текстуру его магии. С их растущей связью он ощущал, как меняется его магия, но с ее кровью, текущей в его жилах, казалось, словно он разорвал последние остатки своей прежней жизни и мира. Теперь они были сплетены в самой ткани земли и присущей ей магии.