Справа: аттрактор Лоренца: хаотическое движение в диссипативной системе. В отличие от движения планет, это движение направляется к аттрактору силой трения. Но «странные аттракторы» допускают существование сложных движений, прыжки вперед и назад между двумя центрами. (Пайтген Х.-О., Рихтер П. X. Красота фракталов. Образы комплексных динамических систем. 1989)

В середине XX века фон Нейман создал свой первый компьютер с твердым намерением использовать вычислительную машину для управления погодой. Он полагал, что сложная динамическая система имеет точки неустойчивости — критические моменты, в которые слабый толчок может привести к огромным последствиям, как это происходит с мячиком, балансирующим на вершине холма. Вопрос заключался в том, чтобы определить эти точки, воздействовать на систему в нужный момент и рассчитать на компьютере ее дальнейшее поведение. На практике это должно было выглядеть так: «Центральный комитет» метеорологов принимает решение изменить погоду. В небо поднимаются самолеты, чтобы оставить за собой дымовую завесу или разогнать облака. Прекрасная перспектива! Однако Нейман не учел вероятность хаоса, при котором неустойчива каждая точка.

В каждый отдельный момент причинная связь сохраняется, но после нескольких ветвлений она уже не видна. Рано или поздно начальная информация о состоянии системы становится бесполезной. В ходе эволюции любого процесса информация генерируется и запоминается. Законы природы допускают для событий множество различных исходов, но наш мир имеет одну-единственную историю. К 1970-м годам сформировалось понимание миропорядка не столько сквозь призму порядка, сколько сквозь призму хаоса. Работы Эдварда Лоренца и Ильи Пригожина сыграли в этом процессе решающую роль. Теория утверждала:

Малое вмешательство может вызвать большие перемены, если система находится в состоянии динамического хаоса.

Природа риска неустранима. В режиме хаоса неустойчива каждая точка. Реальность изменяется хаотически. Изменения реальности невозможно предвидеть и невозможно точно предсказать. Неточность в наблюдениях сложным образом сливается с ошибкой в модели, заставляя нас переоценивать то, что считается хорошим прогнозом. Прогноз изменяется в режиме реального времени. Приходится жить в режиме интенсивного настоящего, постоянно сверяя и корректируя модель с реальностью. Такая стратегия поведения есть один из результатов исследования хаоса. Хаос постоянно разрушает порядок. Он же постоянно порядок и производит.

Порядок появляется из хаоса как результат формирования устойчивых петель обратного влияния. Такие петли возникают из «отклика» на случайный «оклик». И если происходит сцепление, то возникает повтор «отклика» на «отклик». Появляется устойчивая петля, которая синхронизирует себя со своим случайным окружением. И если такая синхронизация наступает, то петля встраивается в структуру уже существующих петель обратного влияния.

Случай рвет и склеивает устойчивые связи. Он создает элегантный хаос из строго детерминированных и алеаторных эффектов. Такой хаотический режим называют еще детерминированным, или динамическим, хаосом.

Любой прогноз лежит в области пространства наших представлений, но в равной мере — в поле влияния чужих намерений. И на этом основании мы не можем полностью доверять нашим моделям и расчетам. Как отмечал Альфред Норт Уайтхед,

«опасно интерпретировать расчеты так, словно  они каким-либо образом управляют реальным миром».

В современном мире расчет и реальность, эмпирический факт и виртуальную фантазию разделить почти невозможно. Они, разнообразные и разнонаправленные, сливаются в реальности в одно единое и согласованное целое. Соединение, сопряжения или отторжения предрасположенностей и намерений случаются в коллизии фактов и фикций.

Именно случаются. Случай играет конструктивную роль в процессе становления реальности. В каждый момент времени происходит создание, склеивание и стирание физических объектов и эффектов. Все происходит по случаю, но не как попало.

Научная мысль пытается изучить случай. Во времена Паскаля и Ферма сформировались представления о том, что случай бывает «ручной», а бывает случай «дикий». Первый случай связан с ошибками измерений и с неполнотой наших знаний о поведении динамических систем. Второй случай — это «чистая» случайность. Он — бросок игральной кости на зеленое сукно. Такой случай называют алеаторным.

Таков «клинамен» Лукреция. Иногда, считал Лукреций, в самое неопределенное время и в самых неожиданных местах вечное и всеобщее падение атомов испытывает слабое непроизвольное отклонение — «клинамен» (лат. clinamen — уклонение). Надежда и страх, вера и фатализм, азарт и расчет — все вовлечено в сферу влияния клинамена.

Клинамен — это алеаторная флуктуация. У нее нет причин, но есть ограничения. Случай ничего не может изменить в прошлом, и случай не может изменить горизонт будущих возможностей.

Суть алеаторного детерминизма в том, что случай синхронизирует то, что есть, с тем, что будет, в пределах того, что уже произошло, и того, что может произойти.

Событие зависит от причин, предшествующих событию. Событие также зависит от намерения и цели.

Будущее притягивает настоящее. Настоящее чревато будущим — «сегодня» становится из «вчера», но через «завтра».

Предвестники — будь то голубь или радуга, будь то пророк или провидец, будь то холод или зной — они не предвещают, но предопределяют будущее. При такой трактовке неосведомленность не в прошлом (там все предопределено) и даже не в будущем (сценарии прогнозируемы), но только в настоящем, где выбор определяется случаем. Именно в настоящем в процессе вызова и выбора, которые завершаются актом действия: «alea jacta est» — «жребий брошен». С этого момента судьба зависит от случая.

Все, что есть, возникает по случаю из хаоса шаг за шагом, фрагмент за фрагментом. Древнегреческий поэт Гесиод знал и говорил:

 «Космос возникает из Хаоса».

Айзек Азимов в «Занимательной мифологии» пишет о том, что древние греки сравнивали «хаос» с «морским заливом с широким входом». За Геркулесовыми столпами нет ничего, кроме хаоса. На обширном пространстве может легко затеряться все что угодно, особенно в утренние часы с клубящимся туманом. Так можно представить себе первобытный хаос, в котором пока нет ни звезд, ни планет с определенными очертаниями, а есть нечто подобное клубящемуся туману. Из этого тумана возникает все и может возникнуть все что угодно.

Когда-то Жан Бодрийяр написал притчу «Смерть в Самарканде». Это история про солдата, встретившего Смерть по пути с базара и вообразившего, будто та подала ему какой-то угрожающий знак. Он спешит во дворец и просит у царя лучшего коня, чтобы ночью бежать куда подальше, в далекий Самарканд. Затем царь, встретив Смерть во дворце, упрекает Ее в угрозах одному из лучших его солдат. Но удивленная Смерть отвечает царю, что вовсе не хотела его напугать. Жест, который так напугал солдата, сложился от неожиданности встречи с тем, кто назавтра должен быть в Самарканде. Конечно: чем отчаянней мы пытаемся избежать своей судьбы, тем вернее она нас настигает. Неисповедимы пути знаков, неисповедимы наши трактовки знаков.

Однако вся интрига заключается в том, что неизбежное свидание солдата со Смертью могло и не состояться. Нет никаких оснований полагать, что солдат явился бы на него, не произойди эта случайная встреча, усугубленная случайностью «наивного жеста» Смерти, который «вопреки ее воле обернулся манящим жестом». Если бы Смерть просто призвала солдата, то история лишилась бы своего магнетизма. Все сводится к интерпретации знака и превращению его в угрожающий символ смертельного приговора. Знак Смерти вступает в игру без всякого ведома игроков (не только солдата, но и самой Смерти). Иначе откуда ей знать, что солдат назавтра будет в Самарканде? Ни сознательной стратегии, ни даже бессознательной уловки в поведении Смерти не заметно, именно это вдруг объясняет суть дела: