— Тверская большая, — произнес Ровнин. — От «Белорусской» до Кремля, почитай.

— Книжный знаешь?

— «Москву»? Конечно.

— Вот там я что-то такое ощутил. В тех краях.

— А чего дальше рыть не стал? Походил бы, побродил, глядишь, по ниточке, по ниточке, да и добрался бы до полотна?

— Так заказчик «отбой» скомандовал, — пояснил Север. — Сказал, что всё, мои услуги больше не требуются, после расплатился честь по чести. А мне что? Нет так нет. Оно даже лучше, хлопот меньше.

— Да и Шлюндт не самый приятный заказчик, — в тон ему добавил Ровнин. — Тоже хитровыдуманный, вроде меня. Так же?

— Да нет, тебе до него далеко, — с усмешкой сказал карлик. — А может, и никогда не дотянешься до таких высот. Разные у вас весовые категории, мент, и возможности разные.

— Ну, не тебе о моих возможностях судить, — уже чуть резче заметил оперативник.

— С чего бы? Кто мне запретит? О чем хочу, о том и сужу. А ты не обижайся, я правду сказал. Шлюндт, конечно, тот еще тип, с ним лучше лишний раз не связываться, но у него есть то, чего у тебя нет, и я его за это уважаю.

— Что же?

— Свобода, — распрямился Север. — Причем какая мало у кого в этом мире вообще есть. Тебе, начальник, такая и не снилась. Тот закон, который ты защищаешь, что пес, он тебя цепями опутал, влево-вправо не шагнешь, даже если захочешь. Шиш, нельзя, держат цепуры-то. А Шлюндт — он по-настоящему свободен.

— Ой ли?

— Ой, ой. Этот старый хрыч живет так, как сам считает нужным, воспринимая происходящее как естественный ход событий. В этом и заключена истинная свобода. Шлюнд за право существовать по своим правилам не борется, понимаешь? Мы все — да, а он — нет. Не нужно ему никому ничего доказывать, он сам про себя все знает, а остальных в виду имел. Хотел бы я так же, как он, хотел бы. Только хрен, кишка тонка. Вот потому он живет, а мы все лямку тянем, пока не сдохнем.

— Интересная теория.

— Какая есть, другой нет. У тебя ко мне все?

— В целом да, — кивнул Олег. — Единственное…

— Что еще?

— Кто-то, кроме Шлюндта, картины Ругендаса отыскать пытался? Ничего про это не слышал? Москва — город хоть и большой, но маленький. А такие, как ты, по ней одними тропами ходят.

— Я до того, как заказ получил, про такого художника даже не ведал, — заявил Север. — И после тоже никто ничего не спрашивал. Что до остальных — я ни с кем без нужды не общаюсь. Я этот… Как его… А, вот. Социопат я.

— Кто?

— Термин такой научный есть. Короче, не люблю людей, причем всех сразу. И нелюдей тоже не люблю. Да вообще никого не люблю! И если бы деньги не были нужны, ввек бы ни с кем не общался, понял? Уехал в такую глушь, куда даже волки срать не бегают, и там спокойно жил-поживал. Раз в год в город выбрался, соли купил, со шлюхами поелозил и снова в дикие места, от вас всех подальше.

— Н-да, — проникся услышанным Олег. — Интересный ты тип, Север. Необычный. Но рад был с тобой пообщаться.

— Не могу сказать того же. Все, я пошел?

— Конечно, — изобразил изумление на лице оперативник. — Тебя никто не держит.

— Вот и ладно, — хрипло буркнул карлик, встал со стула и покинул пельменную, причем даже не попрощавшись.

— Хам, но забавный, — пробормотал себе под нос Ровнин, после чего посидел еще пару минут, отнес пустую посуду на специальный стол, для того предназначенный, и тоже направился к выходу.

В отделе царила тишина. Даже Галки, которая обычно сидела в своем кабинете, изучая материалы былых лет, или возилась с каким-то артефактом, и то не было. Впрочем, Олега отсутствие коллег не столько расстроило, сколько порадовало, поскольку теперь можно было, ни на что не отвлекаясь, спокойно поразмыслить над собранной информацией.

Проверив наскоро сводки, Олег выдвинул на середину «оперской» белую доску, которую давным-давно купил за свои собственные деньги, взял черный фломастер и начал рисовать овалы, при этом последовательно присваивая им имена. Надписи «Шлюндт», «фон Рингхальс», «Полотно № 1», «Полотно № 2» одна за другой занимали свои места и попутно обрастали стрелками, которые их соединяли между собой.

Вот только все равно картину целиком Олег так и не смог увидеть. Нет, то, что Морозов, который господина Шлюндта органически не переваривал, на этот раз не на воду подул, ему уже было ясно. Тут явно затевалось что-то серьезное, но вот только что? Кое-какие версии, разумеется, у Олега возникли, некоторые побредовее, некоторые порациональнее, но к делу их пока не пристегнуть.

Еще ему был предельно ясен один факт — Морозов прав, что бы там ни затевалось, оно случится совсем скоро. Раз Шлюндт отказался от услуг Севера, то он либо знает, где вторая картина, либо уже прибрал ее к рукам. И это означает, что развеселая парочка близка к своей цели, которая, увы, пока ему, Ровнину, неизвестна.

А знать надо бы, поскольку на обоих фигурантах клейма ставить негде, потому и ничего хорошего от них ждать не приходится. Нет, конечно, существовал еще вариант, в котором чернокнижник прибыл в Москву с вполне мирной целью — а именно отыскать осевшие в ней два полотна немецкого мастера и вернуть их на историческую родину, но это было слишком хорошо для того, чтобы оказаться правдой. Не может отделу так повезти.

И вот что они затеяли? Может, ритуал? Если да — то какой?

Поломав голову, Олег понял, что ему, увы, снова не обойтись без посторонней помощи. Тут нужен тот, кто хорошо знает как традиции старого немецкого колдовства, так и историю Шварцвальда, который во всей этой круговерти не случайно фигурирует. Более того, именно гора Шписсхорн и убитый рядом с ней человек являются той точкой, от которой следует отталкиваться. Станет ясно, кем был тот бедолага, которого гвоздями прибили к дереву, а после появится и понимание того, куда двигаться дальше.

Вот только знатоков тех мест и тех времен поди отыщи, причем даже в Москве, где, казалось, можно обнаружить что угодно. Есть, конечно, тетя Паша, она с товарищами вроде фон Рингхальса и до войны, и во время нее сталкивалась не раз, причем шла на стык кость в кость, но вряд ли ее боевой опыт чем-то мог помочь ему в решении теперешней загадки. Плюс закрытая дверь каптерки, где обитала Веретенникова, а также немытая лестница говорили о том, что старейший работник отдела нынче не в духе. Вернее, не в форме, что куда печальнее. Увы и ах, с Павлой Никитичной в последнее время подобное происходило чем дальше, тем чаще. Говорить с ней на эту тему было бессмысленно, потому как кроме фразы «без сопливых разберемся» ничего больше ждать не приходилось, но проблема имелась, и с ней что-то следовало делать. А что именно — неясно. Вот как объяснить человеку, что не стоит себя винить за случившееся четыре года назад в Брянске? И что будь она там, на той проклятой поляне, все равно все закончилось бы так же?

А тут еще и упрямство, о которое в свое время расшиблась куча народу куда более зубастого и упертого, чем Морозов и Ровнин. С год назад Олегу довелось увидеть ее фотоальбом, так он все равно что документальный цикл про двадцатые-тридцатые поглядел. Что ни снимок, то человек, фамилия которого намертво связана со страной. И все эти люди тоже что-то от Веретенниковой хотели — кто услугу, кто информацию, кто любви, вот только каждый получал не больше того, чем она сама хотела им дать.

Так что не прав Север. Не один Шлюндт в Москве по-настоящему свободен, есть как минимум еще один такой человек. Вот только он свободен от всего, кроме себя самого.

Следовательно, придется вновь зачерпывать из колодца, в который и без того часто Олегу приходилось лазать то с кружкой, а то и с ведром. А что делать, если больше стукнуться не к кому? Отечественные колдуны немецких чернокнижников со времен Тевтонского ордена терпеть не могли, потому без матюков о них не вспоминали; ведьмы к этому вопросу вообще никаким краем не относились; ведьмаки, скорее всего, попросту не поняли бы, чего Ровнин от них в данной связи хочет, ну а о леших и водяниках даже и вспоминать не стоит.