Домовой обвел всех глазами, убедившись, что его внимательно слушают, и ткнул пальцем в дворецкого.

— Вот ты ту бабенку толкнул, значит, а не подумал, почему ты? А потому, что умысла злого не имел. Прореха — она не рана, между мирами, что рядышком существуют да схожи, грань иногда истончается. Зло сквозь такую грань проникнуть не может, поскольку там защита стоит. Уж не знаю, чего надеялась инсекзарца получить, но, похоже, караулила она это место. Знала гадина мерзкая про него. Видать, и наши туда ушли тогда от нее и ее прихвостней магических. Как хозяюшка вернулась, не ведаю, может, зверь какой туда скакнул и попал, может, еще чего, а может, мир, свое почуяв, позвал. Тока вот ее, видать, мерзавка и поймала.

— Но ведь, по описанию Арины, она как раз с секретаршей этой и столкнулась, — удивилась Лушка, — а тогда настоящая-то еще тут была, в этом мире!

— А ты как думала! — хмыкнул старичок. — Личина, чай, не зипун тебе, надел и пошел. Да и ежели кого изображать с натуры, то все равно суть не подделать. А вот когда человек в прореху уходит, суть, что миром дадена, остается, потому как меняется личность, под чужой мир подстраивается и новую, значится, суть-судьбу получает. Вот тут и может опытный маг с силой большой ее схватить да к личине чужой приклеить. Ведь не распознал, милок, подмены-то? — поинтересовался домовой у хозяина дома.

— Нет. Абигейль не маг, и никакой магии на ней не было. Артефакты ничего не показывали, и защита кабинета ее пропускала как секретаря, — подтвердил Франц.

— То-то и оно, — хмыкнул домовик, — это если в тело чужую душу подселить, значит двоедушником сделать. Но там одна душа спит, другая бдит, не наш случай, но тоже не угадаешь, что не тот уже человек!

— А с возрастом-то что? — Видимо, Франца тема все же волновала, и побаивался он, что опять постареет его Ари.

— Ну, это-то совсем просто, — отмахнулся домовой. — Берегинюшка-то наша ведь магичка, потому и туда, и обратно прошла как есть. Туда шла молодая, жизнь прожила и вернулась оттуда старая. Только мир-то ее помнил тут, она же дитя его, но вернуть молодость сразу не мог, поскольку ее инсекзарца нашла и зельями травила, магию пила из нее. Не попадись хозяйка этой твари, то и помолодела бы быстро, и память бы вернулась сама собой. Так-то вот!

Дед, наложив себе блинков, принялся складывать треугольнички и макать их в зеленоватое варенье, стоящее к нему поближе. Он причмокивал и довольно жмурился, смакуя маслянистые, сдобренные сладким кругляши, и смачно хлюпал, запивая чаем.

Мужчины молчали и думали о своем, но уже налопавшийся от души Подкопайло тоже не удержался от вопросов:

— Дедушко Панас, а как же тогда хозяйка наша в тот мир ушла? Тоже, может, ее кто пихнул али сама провалилась? И бабу-то ту, шо секретарка, взад-то, значится, возворачивать будем?

Облизав промасленные пальцы, домовик лениво скосил глаза на торопыгу огородника и, зевнув, заявил:

— Хозяйка вспомнит, так скажет. А бабу-то посмотрим, ежели прореху после таких магических всплесков не затянуло, то надоть будет глянуть. Вдруг Вассалатия дозваться получится. Там, глядишь, и эту вашу с собой прихватит, ежели не брезгливая да не дура совсем.

— Это что значит? — удивился сэн Хейль.

— Так полевик ведь, знамо, не просто так милостью своей оделяет, так не можно. Ежели она не побрезгует ручки замарать да нос его сопливый утрет по просьбушке первой, то и возвернут ее, голубушку, как и не пропадала. А теперь, молодежь, спать пора! Давно ужо за полночь, а вставать с горловопиками надо, шоб денек не упустить!

К изумлению всех окружающих и восхищению Лукерьи, в уголке у окна стала выплывать из стены всамделишная беленая русская печь с лежанкой.

— Оставлю, оставлю потом, — махнул ей Панас, взбираясь наверх, — а пока вон скамью двигай к боку, тоже хорошо будет.

Так и заснула Лушка, когда все разошлись, счастливая, у теплого печного бока в уже точно своем доме, на скамье под пестрым лоскутным одеялом, выданным старейшим домовым этого мира.

Утро — это такая пора, когда просыпаешься со списком дел в голове, но сладкие минуты перед тем, как встать, хочется растянуть на подольше.

Это утро в доме семьи сэн Хейль не стало исключением, начавшись с традиционного завтрака всех временных и постоянных обитателей в бывшей буфетной комнате.

— Пожалуй, все же надо попытаться спасти Абигейль, — рассуждал хозяин дома, отхлебывая крепкий кофе с корицей и ванилью. Ему хотелось хоть как-то поддержать бедолагу Мозерса, который совсем упал духом, коря себя за все преступления, которые совершил, будучи марионеткой инсекзарцы.

Дворецкий уже несколько раз попросил прощения у Лукерьи за отданный в помрачении ботинок и даже не сделал замечания огороднику, который, явившись из сада, полез за стол, не сняв шляпу и не вымыв руки. Впрочем, того подзатыльником направил в нужную сторону дедуля домовой, а на слова Франца Панас солидно покивал.

— Так чего ж не спасти, коли собрались. Вот трапезу-то окончим и наведаемся в то место. Как, говоришь, называется деревенька?

— Забытушки, — ответил на вопрос маг и насторожился, заметив, что его жена, до этого слушавшая веселое щебетание дочери про сад, клуб и всякие планы, вдруг застыла, уставившись глазами в одну точку.

— Ари? Ари, что с тобой⁈ Тебе нехорошо? Опять слабость? — Чуть не расплескав кофе, взволнованный Франц вскочил, готовый ринуться за целителями.

— Сядь! Не кипишуй! — неожиданно сурово рявкнул дед Панас. — Видишь, память на место становится. Сначала картинами казать все будет, вперемешку. А опосля вместе сложится, тогда все и узнаем. А пока лишняя суета только помеха! Надоть ее с собой взять. И вспомнит, и подмогнет до Вассалатия докликаться. Все ж берегиня, хоть и пока во всю силу не вошедшая.

Тут уже встревожилась Лукерья.

— А стоит ли? Ведь и пропала она там, а потом как узница жила в той грязной хибаре, опоенная и одураченная. Зачем ей снова туда возвращаться?

— Сразу видно — молода еще, — хмыкнул домовик. — Память, она штука такая. Ежели сейчас с неприятным-то не разобраться, так потом и подавно от всего этого не избавишься. А ежели там еще и дом, так не мне тебе объяснять, что тудой хозяин нужен. Нечего шишимор плодить.

Арина при слове «дом» словно сбросила с себя оцепенение и вдруг заинтересовалась:

— А кстати, чей это дом-то был, где я, как глупая курица, сидела и этой гадине непонятные зелья варила? Хозяева-то должны быть?

Тут уже и Франц задумался.

— Это и правда надо прояснить. Может, не всех из ордена поймали? Маги-фанатики и без инсекзарских печатей весьма опасны, потому как на предательство мира шли добровольно!

Можно было долго рассуждать об опасности и составе спасательной экспедиции. Мозерс рвался искупить вину, Панас хотел встретиться с Вассалатием и настаивал на присутствии Арины, Франц не желал отправлять жену, тем более в Забытушки, без охраны в своем лице, Элия категорически отказывалась отпускать обоих родителей «в то страшное место», а вот Лушка туда точно возвращаться не желала, не говоря уж о Подкопайло, который заявил:

— У меня тут тепереча работы не продохнуть, садик-то мой, значится, надо наладить по-хорошему, да есчо и показать тут всем, хто полезет, шо место занято! Не успеешь оглянуться — и набегут дармоеды к моим шарзелечкам, скажут, значится, шо первые нашли. Тута я останусь и стеречь буду, недосуг мне.

Стащив с тарелки полпирога с капустой, он сунул его в шляпу, нахлобучил все это на голову и, обернувшись колючим ушастиком, гордо утопал по коридору к террасе.

Начать спор, кто и куда поедет или останется, заново не успели. В дверь зазвонили, и Мозерс, вспомнив о своих непосредственных обязанностях, чопорно извинившись, встал из-за стола и отправился открывать.

Господину сэн Рэну с сыном никто не удивился, но вот ввалившиеся за ним кузены Полоцкие и смешной человечек с моноклем в глазу и шляпе-котелке были для собравшихся неожиданностью.