— Ты, может, не хочешь со мной разговаривать, милая? Так и скажи.

— Да нет, я с удовольствием.

— Еще бы. Кто бы отказался поговорить с таким человеком, как я? Просто страсть как люблю поезда, здесь ничего не утаишь, говори как на духу. А вот в омнибусе все молчат, будто в рот воды набрали. Хорошо, что эти места на отшибе оказались. Кажется, будто мы едем в вагоне первого класса, верно? — голос был веселый, низкий и с приятной хрипотцой.

— Здесь хорошо. Спасибо, что разрешили, чтобы гитара осталась на вашем диване.

— С превеликим удовольствием. У нас с ним, — она указала на своего спутника, — компаний не водится — он людям на нервы действует!

Будто в подтверждение этому мужчина издал булькающий звук и схватил ее за руку.

— Не тронь меня, миленький. Веди себя хорошо, а то девочка симпатичная такая уйдет от нас. Она ученая, в Париж образовываться едет.

Мужчина вжался в сиденье, склонил голову к левому плечу и, скосив небольшие мутные голубые глазки-пуговички в обрамлении странно красивых женских ресниц, пристально рассматривал Викторин. А та рассматривала голое, безволосое, розовое лицо человека, неспособного, очевидно, испытывать какие-либо чувства, кроме безразличия. Магически состаренный ребенок в затертом костюме из синей диагонали — из такого материала обычно шьют рабочую одежду, — в грубых ботинках на толстой подошве, с грошовыми часами на медной цепочке, надушенный отвратительной Eau de Cologne[18], с неровной седой челкой на лбу.

— Ему неловко, что я пьяная. А я и есть пьяная. Чего стыдиться? Чем-то надо убить время, — карлица приблизила лицо к Викторин. — Правильно я говорю, дочка?

Немой продолжал беззастенчиво рассматривать Викторин, ей было неприятно, но она не могла отвести взгляд от этого голого невыразительного лица.

— Вот, ты согласна, я вижу.

Женщина достала из сумки бутылку вина, вытащила пробку и вдруг спохватилась:

— Ой, я же про тебя забыла.

— Нет-нет, я не пью.

— Ладно, разберемся. Схожу к кондуктору, разживусь парой стекляшек.

Карлица встала, рыгнула так, чтобы все услышали, — да, я такая! — и нетвердой походкой с бутылкой в руке удалилась в размытую испарениями пропасть вагонного прохода.

Хотелось спать, Викторин зевнула, взяла гитару и, коснувшись лбом оконного стекла, стала перебирать струны. Холодный диск луны катился рядом и тоже, казалось, засыпал, убаюканный мерным стуком колес и пустым бездушным треньканьем.

Мужчина неожиданно протянул руку и нежно погладил Викторин по щеке. Она растерялась, не зная, как реагировать на такую наглость, а он наклонялся к ней все ближе и ближе, пока их глаза не оказались совсем рядом. Струны смолкли. Сердце у Викторин упало и замерло. Странный взгляд! Неужели она испытывала жалость к этому человеку? Нет, что-то было в мужчине скользкое, омерзительное, напоминающее о каком-то неясном чувстве, которое она раньше уже испытывала. Где она могла раньше такое видеть?

Рука торжественно опустилась, убогий глухонемой вновь вжался в сиденье, он был счастлив, он ждал аплодисментов после своего сальто-мортале, и на его лице от уха до уха расплывалась улыбка клоуна-имбецила.

Открылась дальняя дверь, в вагон ворвался свежий воздух — впереди него зашелестел коридорный мусор, — появилась страшноватая соседка с бутылкой и стаканами.

— «Кто не видывал Резвушки? Есть ли девушка славней? И красотки, и дурнушки спасовали перед ней. Тра-ла-ла…

У девчонки лишь юбчонка за душою и была»[19]… — распевала карлица. Просеменив вдоль прохода, она рухнула на сиденье. — Уф-ф-ф, как я устала! Кумпол так и гудит! Зато вот — добыла два стакана. И твоих тетушек видала… Что-то они сюда не торопятся. Ну тем лучше, нам и без них хорошо, правда, милая? Мы и без них выпьем, правда, дорогая? Да будешь, будешь, куда ты денешься? — Она зашлась в приступе кашля, а когда оклемалась, погладила себя по груди и животу и заговорила уже спокойно и умиротворенно: — Ну, как вел себя наш лыцарь? О, ты играла ему, похвально, похвально!

Было уже за полночь. Где-то спорили о том, когда лучше было жить — при республике или при императоре, кто-то в дальнем конце вагона тихо поигрывал на гармошке — откуда она взялась, из Германии, что ли? — всхрапывал заснувший старик со слезящимися глазами. Вскрикнул во сне ребенок.

Викторин согласилась сыграть и спеть, лишь бы не говорить больше о выпивке.

— Хорошая песня. И неплохо, что ты ее поешь. Чувство всегда возьмет свое. Кто музыку-то написал, поляк какой-то? Не люблю поляков. Вот заносишься ты, а сама не можешь понять того, что поешь про свою судьбу. Так ведь и кончишь в отрепьях. Лучше уж пей. Знаешь что — я не люблю таких людей, которые портят другим настроение. Держи стакан, говорю, такая молодая, а нервы никуда. Вот у меня le promblemes, certains conrtraintes et hics[21]…

— Послушайте, я же…

— Так-так. А кто я такая, по-твоему, грязь подметная, что ли? — карлица усмехнулась.

— Поймите меня правильно, — тихо сказала Викторин, и голос у нее дрожал. — Пусть лучше выпьет этот господин.

— Нет уж, у него мозгов и так как писька у цыпленка. Видела хоть раз письку у цыпленка? Вот то-то. Что есть у него, то пусть и останется, пригодится еще. Тебе бы поосмотрительней быть, можешь ведь и ошибиться, — выговаривала ей карлица, мотая ужасной своей головой. — Узнала бы попервоначалу, кто мы такие. Мы же не какие-нибудь, кого на помойке нашли, промашечка вышла. Ладно, милая, поехали!

И женщина разом выпила стакан.

— Б-б-б-б… Ты вот из Эльзаса, я там тоже была, точн-точн, — продолжала она. — В Страсбурге квартиру держала — рядом еще церковь Святого Фомы, — ко мне играть в карты знаешь, какие господа приходили важные. Тебе и не снилось. Еще гадала.

Карлица в два приема прикончила бутылку и попыталась поставить ее на пол. Бутылка качнулась, упала и медленно покатилась по проходу. Женщина вновь протяжно рыгнула.

— Ах, хорошо, благородная отрыжка, а ты что думала? Я сама-то из Монпелье. Папашка лошадей там разводил, богатый был. Нам, детям, все лучшее из Парижа. Дом — будьте-нате, у теток твоих, небось, никогда такого и в помине не было, а они туда же — фу-ты ну-ты. «Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!»[22]

Викторин мутило от отвращения, ни минуты больше она не могла выносить этих двоих — карлицу и убогого.

— А теперь, если вы не возражаете, я, пожалуй, пойду. Мне было очень приятно, но я обещала подойти к тетушкам через полчаса. Они ждут меня у кондуктора.

С кошачьей ловкостью карлица поймала ее руку.

— А тебе бабушка не говорила, что врать — страшный грех? — прошипела она и еще сильнее вцепилась в запястье Викторин. — Садись, садись, милая, нечего сиськами трясти. Никакие тетки тебя не ждут, не нужна ты им. Да и не тетки они тебе вовсе, уж ты поверь мне. Мы с лыцарем — единственные здесь твои друзья, как же мы можем тебя предать? Мы своих не предаем. Так что никуда мы тебя и не отпустим.

— Что вы такое говорите? Мне ведь попадет, если я не приду к ним.

Шляпа с фруктами слетела с головы карлицы, но та только облизнула пересохшие губы.

— Садись, милая, не рыпайся. А вот тебе, маленький, я как раз сигаретку припасла, мне по дороге один добрый англичанин подарил.

Мужчина закурил, еще плотнее вжался в диван, и из его угла поплыли кольца дыма. Большое кольцо поднималось и расширялось еще больше, а он пускал новые, маленькие, так, чтобы они прошли внутри большого и обогнали его.