Викторин взяла с собой в Америку Туанетту, шеф-повара и нескольких слуг. Джулия вернулась во Францию через пару лет, как раз перед самой франко-прусской войной[141]. Поговаривали, у нее с Викторин сложились не только теплые, но и какие-то особые отношения. О жизни мадемуазель Мёран в Америке после тысяча восемьсот семидесятого года не было достоверно известно. Кто-то высказывал мнение, что там она влюбилась в местного сердцееда, но ее роман закончился, по всей вероятности, разочарованием.

Измученная долгой и неудачной любовью, Викторин в тысяча восемьсот семьдесят третьем вернулась в Париж. За это время в Париже многое изменилось: началась и закончилась война, был низвергнут император, и главное — скончалась ее скандально известная мать, Королева Мабилль.

Викторин была уже не столь юной — возраст Мёран приближался к тридцатилетней отметке. Она понимала, что миновала пик своей славы. Появление ее в Париже не вызвало особого резонанса, но друзья, разумеется, были бесконечно рады вновь заключить в объятия очаровательную натурщицу Эдуарда Мане.

Был жаркий вечер, и они сели за столик в беседке на улице.

Ван Дайк Кафе — отличный ресторан на Линкольн-роуд, уютный и очень красивый, внутри чем-то напоминающий зал средневекового замка.

Как всегда, Ана долго говорила с официантом, выбирая вино и закуски. Выпили по бокалу брюта за встречу. Потом она произнесла дежурную фразу: «Рада тебя видеть» — и доверительно коснулась руки Германа.

— Как ты сюда попал, дорогой?

— Соскучился, захотелось увидеться с моей Жар-птицей, и вот я здесь. Так я для тебя все еще дорогой?

— Мне кажется, мы на всю жизнь останемся друзьями.

— Ты права, наверное, но я всегда хотел большего.

— И ты многое для меня сделал. А я не могла дать тебе больше, чем могла дать. Да и ты сам тоже не мог дать мне всего себя. Так что не предъявляй претензий, Герман, не стоит опять затевать этот разговор. Прошло два года.

— Нет, мы будем говорить об этом.

С минуту они смотрели друг на друга с откровенной враждебностью. Герману почудилось, что сюда, в Майами, вернулось их прошлое, когда Ана еще была его женщиной, а он — ее мужчиной.

Ана первая взяла себя в руки:

— Я не хотела быть на вторых ролях. Не хотела впускать тебя в свое сердце. Не хотела раскрываться, чтобы потом не испытать разочарования. Однажды я уже обожглась. Знаешь, как это больно? Я боялась повторения.

Чтобы разрядить обстановку, Герман стал расспрашивать Ану о ее нынешней жизни. Ана потягивала коктейль из трубочки, отвечала вначале односложно, потом разговорилась. У нее все в порядке. Работы немного, но контракты есть. Хотелось бы найти бизнес поинтересней, она верит, что отыщется дело по душе, ведь Господь любит ее, надо просто верить, и Господь ее не оставит (обычные мантры Аны: «Я самая красивая девушка на свете, самая умная, самая тонкая, самая нежная…»). Герман поддакивал, вспоминая свои полузабытые максимы: «Чудесная царица, недостижимый идеал, леди Само Совершенство».

Ее мама серьезно болела, но сейчас ей лучше. Отчима Ана по-прежнему любит как отца. Он тоже болел, потерял работу. Но это не страшно. Пока у них есть на что жить, Гумар им помогает. «Ты забыл Гумара? Мой сводный брат, я его очень люблю… Ты все забыл, я вас знакомила в Москве, в кафе — на углу Садового кольца и Тверской-Ямской. Кстати, он навещал меня здесь». Ана собирается на Новый год в Россию.

«Знаешь, Герман, был такой момент, когда я тебя любила почти как свою маму». Затем Ана спросила, как здоровье его «половины» — она, мол, всегда переживала за нее, ей «небезразличны чужие страдания». Герман ответил, что здоровье у Леры лучше, она теперь в Германии, стал объяснять, как ее лечат и почему в принципе можно ожидать улучшения. Ана, как обычно, запротестовала: «Ну хватит подробностей, мне это не так интересно…» — «Хорошо, но ты же сама спросила». — «Я спросила, ты ответил. Этого достаточно».

Все как раньше.

Каждые десять-пятнадцать минут Ана выбегала на улицу покурить, и Герман выходил вместе с ней.

— А кто этот Дауд, у тебя с ним серьезно?

— Мы давно знакомы. Ты, наверное, помнишь, я занималась арабским еще в Москве. Дауд — приятель моего учителя. Мы познакомились в Москве, потом пару раз виделись в Абу-Даби. Оказалось, у него дела в Майами. Вот мы и стали встречаться. Мне нравятся южные мужчины: они предупредительные, щедрые, не мелочные. Не думаю, что наши отношения надолго и всерьез. Откровенно говоря, не вижу себя рядом с ним, да еще в Эмиратах. Если уж я в свое время отказалась от наследного принца Фуджейры… Опять ты про Алонсо… Дался вам всем этот мальчик. И не сомелье он вовсе, просто бармен. Леня приехал, зашел в Trump Palace, нашел меня в баре. Тоже пытал с пристрастием: кто да что и что у тебя с ним?

Герману почудилась благоухающая яблоневая ветвь в бело-розовых цветах и росе. Что это за видение, откуда оно взялось?

Обломили и бросили ветвь на мостовую скользкого, раскатанного подошвами и шинами, темного снежно-ледяного московского переулка. Цветы на морозе остекленели, а капельки росы превратились в прозрачные шарики, весело играющие маленькими радугами. Аромат цветов будет висеть в воздухе, напоминая случайному путнику замерзающей столицы, что где-то на юге уже весна и молоденькие девушки бросают в реку венки, загадывают на суженого: обманет — не обманет.

«Ты пришла в себя, Ана?»

— Голова болит.

«Наверное, ударилась о ледяную мостовую. Почему ты здесь? Лежишь на морозе посреди переулка. Почти темно. Что случилось?»

— Сил нет подняться.

Серая норковая шубка разметалась по черному льду. Колготки безнадежно порваны. Похоже, она сильно ушибла колено. И бедро. Вот так и ломают шейку бедра. Ты упала, Ана, и ударилась. Тебе больно и стыдно. Кто же поможет тебе, кто тебя поднимет?

В памяти Германа почему-то возникли Рыболовка и Печка. «Замок щелкнул над ним так, точно обломилась ветка, и он свалился с прекрасного дерева, как перезревший, ленивый, шмякающий при падении плод»[142].

Люди, звери, дома, скажите ему, кто эти, с позволения сказать, девицы, эти яркие и одновременно ничтожные представительницы отвязного племени эскортниц планеты Земля? Почему они рядом с его Аной?

— Ты невнимателен ко мне. Пей гинкго билоба. Я тебе объясняла, объясняла, а ты забыл. Повторяю, Капитан Очевидность. Я обещала Дауду проследить, чтобы они вовремя улетели в Эмираты. Они тебе не нравятся? Не суди, да не судим будешь.

Герман вспомнил о встрече с Аной в Европейской. Это было почти пять лет назад. Он позвонил с ресепшен.

— Алло, — ответила Ана сонным голосом. — Нет, еще не проснулась. Поднимайся в номер, я оставлю дверь открытой.

Она была в постели, раздетой и без макияжа. Сонный, ребячливый голос. Трогательное лицо, бархатная загорелая кожа, теплые податливые губы. Он целовал уголки ее рта.

— Хорошо, что пришел. Я рада тебя видеть. Раздевайся, Герман. Хочу привыкнуть к тебе. Какие у тебя красивые плечи. И ключицы — совсем такие же, как у меня. Мы с тобой одной крови. Ты меня всю исцеловал. Мне нравится, как ты меня целуешь.

Ее тело было нежным и ухоженным. Ни одного волоска нельзя было найти на нем. Только едва заметный бесцветный пушок на голенях.

Она казалась тогда совсем девочкой.

Теперь ее красота заметно увяла. Тем не менее Герман — в который уже раз — понял, как Ана похожа на Аганиппу из сада Миллеса. Всегда была похожа.

Казалось бы, ничего не выражающее лицо молодой женщины, погруженной в свои мысли. Вся в движении — вибрируют пальцы, острые локти и колени, острые груди, красивые плечи и ключицы, — переливается в потоках света, играет и дробится в хрустальных призмах!