«Как она догадалась, что в моей семье не так все хорошо? Откуда она узнала, что мне еще предстоит новая любовь? Интуиция не подвела ее даже у роковой черты или, может, она просто хотела меня поддержать? И оказалась абсолютно права. Прошло пять лет, и я встретился с Аной».

Ева протянула руку к ночному столику за стаканом с водой. Ее пальцы дрожали, и она не могла поднести стакан ко рту. Герман взял ложку и наклонился к ней, чтобы напоить. В мертвой тишине комнаты он услышал хриплое дыхание больной и бульканье воды в ее горле. «Вот они, ее последние действия», — вдруг с необыкновенной четкостью осознал Герман. Наверное, он и раньше уже понимал, что происходит. Но отчетливые судорожные звуки в застывшей, замороженной атмосфере комнаты заставили его наконец осознать неизбежность происходящего.

Герман обещал вернуться завтра. Она попросила включить магнитолу и подобрать хорошую музыку. Когда они прощались, в комнате Евы негромко звучал высокий мужской голос, певший по-итальянски: «I venti dolci avvolgano la mia morose»[143]. Наступали сумерки, предметы теряли свои очертания и расплывались, на снимке Евы цветы и лицо слились в одно светлое пятно. Глухая стена напротив с разноцветными кирпичными заплатами и штукатуркой в разводах превратилась в сплошное декоративное панно. Участок неба, ограниченный этой стеной и непрерывной линией домов, казался куском измятого картона, залитого ядовитой, глубоко въевшейся темно-синей краской.

— Мне теперь гораздо лучше. До завтра, милый мой дружочек, — сказала Ева, и ее голос звучал абсолютно умиротворенно.

Весь ее природный запас чувственности и душевного богатства, следы которого остались в огромных и нежных глазах, еще не стал мертвым грузом, умерли лишь возможности.

На следующий день Герман приехал к ней со своим приятелем, итальянским доктором. По дороге он рассказал ему вкратце историю Евы и предположил, в чем, как ему кажется, состоит ее заболевание.

Они остановились около ее двери и услышали звуки музыки. Герман постучал. Ответа не последовало, они вошли в квартиру.

Ева лежала на кровати — мертвые глаза смотрели в потолок, нижняя челюсть отвисла. На полу в луже воды лежал разбившийся стакан. Из магнитолы струилась мелодия.

Герман долго смотрел на Еву. Потом закрыл ее тело найденной в шкафу простыней. И они тихо, на цыпочках, будто боясь потревожить усопшую, вышли из квартиры. Доктор зашел к консьержке и сказал, что Ева умерла.

— Не может быть! — заполошно закричала консьержка, набросила на плечи шаль и куда-то убежала. Кастрюля, стоявшая на огне, продолжала кипеть и булькать, до тех пор пока переливающаяся через край вода не загасила огонь.

Итальянец довез Германа до отеля. Всю дорогу они молчали. Сейчас Герман вспоминал о том, что, когда он вернулся в отель, в его голове долго еще звучала музыка, которую он слышал в комнате Евы.

Тень отступала вслед за солнцем, кричали и пели птицы, поднимался пар над деревьями, в лужах мылись и отряхивались воробьи. Перед его глазами поднимался радостный утренний мир, до которого Ева так и не дожила. Она ушла перед самым рассветом.

Вместе с ней ушел целый мир. Прекрасная жрица любви в белой прозрачной рубашке и Сандро Церетели, который стоял на коленях перед ее кроватью и рыдал, словно ребенок.

В вечерней газете бросился в глаза подзаголовок: «Ева Яблонская, которая в свое время была одной из самых ярких женщин Советской России, скончалась вчера в одном из номеров грошовой гостиницы Милана».

Это неверно. Она жила просто в доме, никак не в гостинице. В статье рассказывалась история ее жизни. Откуда они все это взяли? Списки людей, связавших так или иначе когда-то свою судьбу с путаной из Ленинграда. Партийные боссы, озабоченные построением светлого будущего для всего человечества, которые при этом не хотели забывать о своих маленьких человеческих слабостях; богатые сынки известных и обласканных партией деятелей культуры, разъезжающие на престижных «Волгах» и «Победах»; сами старцы от искусства, которым давно уже все в жизни было дозволено; надменные кавказцы, которые гроздьями падали к стройным ногам северной богини… Многие прошли через ее объятия или касались орбитами на огромных скоростях.

Потом переезд в Италию. Ее миланские покровители. Принадлежавший ей дом свиданий. Арест по обвинению в торговле наркотиками. Об этом Ева никогда не говорила Герману — видимо, не считала это особо важным. Постепенное и медленное увядание, сползание к нищете и традиционно эффектная кончина — подходящий финал публикации в бульварной прессе. С ней случилось ровно то же, что и с Королевой Мабилль. Разница лишь в том, что Елизавета Мёран скончалась в больнице.

То же убожество грошовой эстетики. Обе заслуживали лучшего.

Ева и раньше говорила Герману: «Не хочу быть номером сто. Я все-таки Ева Яблонская. И я умру одна».

В ней жило разрушительное тяготение к несчастью, постоянное сознание своей обреченности. И в этом состояло ее особое трагическое очарование. Единственное, чего ей удалось достигнуть, — далекое и медленно слабеющее сожаление, напоминающее уходящую музыку, которое почувствовали все, кому довелось испытать ее радостно-печальную и незабываемую близость.

Почему Герман так упорно думал о последних встречах с Евой? Он вспоминал Еву, а прощался с Аной.

Как они похожи: их стремление к радости, к счастью, к празднику, вера в себя, упоение успехом — и тщета их жизненных устремлений. Бесславное фиаско ждет в конце пути всех этих прекрасных дам: ди Кастильоне, Королеву Мабилль, Викторин Мёран, Агостину Сегатори, Жанну Дюваль, Еву Яблонскую… И его Ану в том числе.

Он тоже испытал с ней радостно-печальную и незабываемую близость. А теперь видел стремительное и неотвратимое падение Аны. Ей вновь предстоит операция. В чем причина очередного медицинского вмешательства? Речь идет о разрушении носоглотки, деградации костной и хрящевой ткани. Но ведь тогда ей все нарастили и восстановили ткани. Что же теперь? Опять кокаин? Он не заметил странностей в поведении. И зрачки нормальные… Однако теперь она живет в необыкновенно раскованной Америке со скабрезными надписями в каждой витрине, ее окружают ужасные эскортницы, сомнительный, связанный с мафией Дауд, чернокожие гопники местного Гарлема, подворотно-пацанская субкультура рэпа плюс телевизионная дешевка типа «купи-продай». Разве можно подпускать подобное так близко к себе? Сползание… Герман ощущал, всем своим существом чувствовал это ее непрерывное и безнадежное сползание в яму, которое, увы, он уже не сможет остановить.

Человек рождается и уходит в плавание по незнакомым морям жизни. А потом возвращается к истокам. Всегда возвращается. И умирает.

Вся наша жизнь состоит из отправлений к неизвестным пределам Ойкумены и возвращений домой. Человечество было изгнано из Эдема. Сейчас оно уже достаточно накуролесило, набедокурило. Пора бы блудному сыну возвращаться домой — Отец Небесный зовет нас.

Тридцать с лишним лет Германа носило в поисках фантастической, невыразимой, неземной любви, а дома его ждала терпеливая, верная, любящая Пенелопа, не помышляющая о злобных и корыстных женихах, претендующих на место царя Итаки.

Лера знала о беспокойном характере своего Одиссея. Она просто ждала, когда ее царь вернется из плавания. «Никто не знает, кроме Одиссея, могучего лукавого владыки, как хороши набитые дровами беспечные родные очаги!»[144] И рядом с ней всегда был Телемах.

Герман же попал во власть злобной волшебницы Цирцеи. Что с ним случилось во время поездки в Майами? Он опустился до самого дна и, оттолкнувшись от него, нашел силы для подъема наверх. А до этого был очарован нимфой Калипсо, обещавшей ему вечную любовь и молодость, — это был трехлетний период встреч с Аной. Вот как оно получается: Ана для него — Цирцея и Калипсо в одном лице. С одной стороны, унижение и обида, с другой — обещание праздника молодости и любви.