Герману нравилось представлять себя Эдуардом Мане. Он старался говорить как Мане и думать как человек, живущий в Париже девятнадцатого века. Эдуард внутри него часто вступал в спор с ним самим, писателем, живущим в двадцать первом веке и пишущим о любимой натурщице Мане.

— Да, да, я припоминаю обе эти истории. Хорошо, что ты решил написать о них. Но такое впечатление, что ты ошибаешься. Обе эти девушки, конечно, похожи. Они смелые и естественные. Мне лично Викторин больше нравится. Она такая, какая есть, и не скрывает этого. Анастейша же нафантазировала о себе бог знает что и всех заставляет играть по ее правилам. Ана такая, Ана сякая. Никакая она не такая. Муза — может быть! Но смысл остается тот же: продает свою молодость, живость и красоту за деньги, за комфорт, за эксклюзивные рестораны и приемы, за дорогие развлечения и поездки на курорты. Как там у вас в двадцать первом веке это называется — девушка эскорта?

— Мы с тобой давно договорились: я и ты — одно и то же лицо. Какие у нас могут быть споры? Тебе Викторин больше нравится, потому что она хорошая натурщица.

— Это правда. Я часто бывал тираном, помешанным на совершенстве: когда подбирал позу для модели, ей иногда приходилось становиться чуть ли не акробаткой. А я переписывал и переписывал картины. Как только Викторин удавалось выдержать это утомительное сидение в одном положении в течение столь долгого времени? Наши отношения сложились — я бы сказал — идеально, она редко нуждалась в моих указаниях, как выразить обещание любовных утех во взгляде, как изогнуть спину. Именно поэтому она моя муза. Никто не мог заменить ее в качестве модели. Никто.

— Если хочешь знать, они и в этом схожи. Векшин всегда ценил работу Аны. Поручал ей сложные переговоры с иностранцами. А свой английский она оттачивала с преподавателями… чтобы не было ни малейшего акцента. Зря ты придираешься. Похожи, не похожи. Все это несущественно для моего рассказа.

Лето, марево, суета сует. Я опять в Москве. Цветы, ресторан, подарки.

— Ана, что бы между нами ни происходило, я хочу, чтобы ты меня правильно поняла. Есть жена, она тяжело болеет, вряд ли это излечимо. Меня неодолимо тянет к тебе, тем не менее ни-при-каких-обстоятельствах-я-не-оставлю-жену.

Можешь делать выводы. С благодарностью и пониманием приму любое твое решение.

Она не ответила, только сильно побледнела. Глаза запали, из щек будто выкачали соки жизни.

Вечером после ресторана мы поехали в модный ночной бар Four Seasons на Охотный Ряд, что в бывшей гостинице Москва. Искусный колумбиец-сомелье баловал Ану ассортиментом вин и коктейлей, и она пробовала, пробовала, пробовала. Я выпил чуть-чуть в ресторане, а в баре взял только безалкогольный имбирный напиток. Мне хотелось потанцевать, но оказалось, что Ана вообще не танцует.

Ну что ж, она такая. Жаль, я очень люблю танцевать! Мы сидели у стойки, болтали с барменами. Ана с удовольствием говорила об особенностях приготовления коктейлей. По ее мнению, здесь очень искусные бармены и сомелье. Ана была уже очень навеселе. В конце вечера выпили лимончелло. Ее качало, она еле держалась на ногах. В один момент чуть было не упала — я успел подхватить ее. На прощание она попросила меня оставить чаевые колумбийцу и девушке, выдававшей пальто в гардеробе.

Вышли на улицу, Ана закурила. Рядом с нами, расколотые фонарями на треугольники и многогранники, были еще двое курильщиков — очень высокая бледная цыпа в накинутом на плечи длинном норковом манто и коренастый краснорожий качок, преданно смотревший снизу вверх на свою спутницу. Девушка оказалась моделью: только что закончилась презентация новой коллекции одежды. Ана с удовольствием болтала с этими двумя, ее улыбка так и порхала от одного к другому. «Какая красивая девушка», — шепнула мне Ана.

Что красивого? Длинная, тощая, постное, невыразительное лицо. Они говорили о том, что Ане близко и интересно, — об отелях, одежде, дорогих курортах.

Ана любила подобную публику. В разговоре мелькали имена известных поп-музыкантов, владельцев ресторанов в Голландии, Эмиратах, Италии.

Нам не надо было заказывать такси. Отель Националь напротив: подземный переход — и мы там.

В номере она опять курила. Попросила открыть бутылку шампанского из мини-бара. Я решил принять душ. Когда вышел из ванной, пепельница была полна окурков.

Помог ей раздеться.

— Иди ко мне, Герман.

Как мне нравилось ее тело! Я целовал каждую клеточку, каждый сантиметр.

— Почему ты всегда загорелая?

— Часто езжу на юг. Люблю жару. И на ультрафиолет хожу. Еще, еще, целуй меня. Сюда, сюда, именно сюда. Сюда и рядом. Ты хочешь любви, Герман?

И вот наступил момент, когда Адам познал Еву. Это продолжалось бесконечно. Казалось, что наши силы только прибывали. Мы останавливались ненадолго, чтобы отдышаться, и вновь тянулись друг к другу. Наверное, никогда в жизни я не был так счастлив.

Ана была явно не в себе — бледной от выпитого, с опрокинутым лицом, с больными, ничего не видящими, горящими лихорадочным блеском глазами. Может, именно это состояние и сняло с нее официальную маску приветливой, благовоспитанной, отстраненной леди, сорвало оковы, замки, плотины, и вся ее энергия, так хорошо взнузданная и запеленатая цивилизацией в общественно выверенные нормы поведения и приличия, получила в этот момент возможность высвободиться.

— Трахай меня, Герман, трахай — трахай, трахай, трахай меня!

Любила ли она меня в этот момент? Вряд ли. Просто разрешила мне влиться в свой стремительно несущийся поток, накопивший огромную энергию, проходя через препятствия ее непростой жизни, через неудачи, разочарования, несбывшиеся желания, обиды, оскорбления — что еще? — я не знаю. Да, это был поток любви, но не ко мне, если и ко мне — то совсем чуть-чуть, поток анонимной любви. Женская энергия, почуявшая близость мужской энергии, откликнулась на нее со всей страстью, на которую была способна. Я с головой ушел внутрь захватившей меня темной стихии, задыхался, тонул, умирал от восторга, от страха, от счастья и от ядовитого привкуса горечи, растворялся в этом течении, замирал от ощущения полета и постепенно терял себя.

Что это было — сон или реальность? В какое-то мгновение мне померещилось, что мой полет превратился в сон. Я откинулся на спину и впал в забытье, на мгновение открыл глаза и в мареве темной спальни увидел над собой, где-то, как показалось, далеко под потолком, побелевшее лицо Аны с закрытыми глазами, провалившимися щеками и почерневшим ртом, прекрасную всадницу, оседлавшую мое почти бездыханное тело, продолжавшую свой вдохновенный полет, — мы летели куда-то вверх, в разреженные эмпиреи.

«Само воплощение женщины, Ева, да, да, — бормотал я, — так, только так». И снова мое сознание улетало куда-то, теряя ощущение реальности.

«Разве можно спать и одновременно любить?» — на мгновение мелькнула мысль, и тут же ее смыло потоком. Потом я окончательно впал в забытье. Когда очнулся, Ана, закрыв глаза, сидела у моих ног.

— Почему ты не спишь, Ана?

— Не хотела расставаться с тобой, дорогой. Ты все время чувствовал меня и отвечал взаимностью. Спал, но был со мной, твое мужество выше всяких похвал. Мне казалось, я смогу достигнуть каких-то необыкновенных вершин. Ты вел меня к ним. Я чувствовала, что смогу узнать что-то новое, совсем иное. Такое, чего никто не знает. Никто из обычных людей. Но мы не дошли. Могли дойти, но не дошли. Как жаль, как жаль. Может, когда-нибудь дойдем, милый. Ведь ты мне поможешь? Но не сейчас. Я засыпаю. Можно мне воспользоваться твоей электробритвой?

— Зачем тебе бритва? — ты и так гладенькая.

— Ночь, почти целая ночь прошла. Я обросла. Не хочу, чтобы ты чувствовал меня колючей.

Я слышал, как в ванной жужжала, словно пчела, моя бритва. Потом Ана вернулась.

— Все, давай спать. Нет, я не хотела бы в обнимку. Не обижайся, пожалуйста. Спать в обнимку — это паллиатив. Ни то ни се. Давай просто поспим. Спокойной ночи, дорогой.