— Как я рада видеть тебя, Андре! — воскликнула Викторин.

— Ты выглядишь просто великолепно! — Андре снял шляпу и поцеловал ее в щеку. — А цвета твоей одежды подобраны в тон к костюмам жокеев де Морни, не правда ли?

— О Андре. Я так по тебе соскучилась. Как там Бодлер? Как поживает Джулия? А… все остальные?

— «Все остальные», если тебя это интересует, никак не могут найти модель, которая бы им подошла. А теперь позволь представить тебе моего дядю Уильяма, герцога Элсоппского.

Она тут же стала беззастенчиво флиртовать со старым герцогом.

— Викторин, — отвлек ее Филипп. — Познакомься с моим глубокоуважаемым другом, Отто фон Бисмарком. Граф, позвольте представить вам фройляйн Мёран.

Бисмарк поклонился, выставив на обозрение розовую лысину.

— Герр фон Бисмарк, очень приятно познакомиться с вами, — приветствовала его Викторин на чистейшем немецком языке.

Граф был восхищен ее произношением. Между ними завязался оживленный разговор, стоящий рядом Филипп светился гордостью за свою пассию. Бисмарк увлекся беседой с Викторин и совершенно забыл, что всего минуту назад спешил к главной площадке с намерением непременно представиться императрице Евгении.

Но вот зазвучали фанфары в честь прибытия кайзера Вильгельма Прусского. Представители высшего общества один за другим покидали де Морни, направляясь к своим местам на императорской площадке. Максим Дюкан театрально попрощался с Филиппом. Следом ушел Ньюверкерке, за ним Матильда. Огорченный взгляд герцога следовал за счастливцами, торопящимися занять места в элитном секторе. Де Морни был вынужден остаться с не менее, чем он сам, раздосадованной Викторин на общей площадке для гостей, поскольку куртизанкам было строжайше запрещено появляться на территории, предназначенной для императорского приема.

— Филипп, мне так хотелось бы оказаться там, среди твоих друзей, — Викторин взяла его под руку.

Герцог посмотрел на нее так, словно она попросила его остановить движение солнца.

— Дорогая, ты же знаешь, если бы это было возможно, я бы отвел тебя туда.

— Ты можешь все, Филипп, я знаю, что можешь. Ну пожалуйста! Ты ведь не стыдишься меня, правда?

— Конечно, нет. Это просто правила, любовь моя.

— Но ведь это так забавно — нарушать правила!

— Черт подери, а почему бы и нет! — воскликнул де Морни.

По мере того как они приближались к ограждению, сердце Викторин билось все сильнее. Пара подошла ко входу в императорский павильон. Когда распорядитель торжеств с ужасом осознал, кто перед ним, глаза его полезли на лоб. Пропустить мадемуазель Мёран было бы нарушением всех мыслимых норм этикета. Филипп протянул распорядителю приглашение. Тот на секунду замер, обдумывая, что ему теперь делать. В конце концов он решил, что герцог де Морни, доверенный советник императора, вице-президент законодательного органа, владелец нескольких скакунов, выступающих на Лоншане, может позволить себе все, что ему заблагорассудится. Он вежливо улыбнулся Викторин и пропустил их.

Мёран шла с достоинством императрицы Жозефины, входящей в апсиду[82] собора Парижской Богоматери второго декабря тысяча восемьсот четвертого года, в день коронования ее вместе с императором Наполеоном I, а Филипп двигался, словно сомнамбула, он напоминал человека, которого ведут к гильотине.

Обменявшись взглядами с пораженной Евгенией, де Морни остановился. Он уже начал говорить, когда внезапный гром фанфар заглушил его слова. Наступил великий момент — торжественное появление кайзера. Волнение прокатилось по толпе зрителей, качавшейся из стороны в сторону в своем стремлении рассмотреть все как можно лучше. Филипп потащил Викторин за руку назад к ограждению, и они покинули территорию императорского павильона.

Викторин опустила глаза, в них стояли слезы отчаяния. Весь императорский двор только что был свидетелем ее унижения.

Между тем началась развлекательная программа для почетных гостей. Филипп поручил своему другу Жаку Оффенбаху, композитору, а также основателю, директору и режиссеру театра Буфф-Паризьен[83], устроить представление, демонстрирующее гостям чудеса современной Франции. Науку и промышленность прославляли певцы и танцовщицы; искусство было представлено живыми картинами с актерами и актрисами, одетыми то как фрагонаровские красавицы на «Качелях»[84], то как уцелевшие жертвы кораблекрушения с картины «Плот „Медузы“»[85]. Викторин все сильнее погружалась в уныние, как вдруг услышала, что толпа скандирует:

— Мад-муазель Викто-рин! Мад-муазель Викто-рин!

Она была поражена, увидев то, что было в этот момент на сцене: актриса в трико телесного цвета соблазнительно вытянулась на канапе, за ней — красотка марокканка с букетом цветов. Мизансцена во всех деталях повторяла картину Эдуарда. Филипп схватил Викторин обеими руками и заставил встать на сиденье стула.

— Помаши им. Улыбайся. Дай им то, чего они хотят, дорогая.

Он держал ее, чтобы она не пошатнулась, а Викторин подняла правую руку и махала толпе. Толпа аплодировала, и рев одобрения катился по травянистым полям до самых берегов озера Инферьер. Викторин чувствовала себя триумфатором, ничего подобного она прежде не испытывала.

Оставшаяся часть дня прошла как в тумане. Ее окружали чьи-то возбужденные лица, ей что-то говорили, совершенно незнакомые люди тянули к ней свои руки. Викторин покачивало, и ей приходилось цепляться за Филиппа, чтобы не свалиться с ног.

Оказавшись наконец дома, в своем будуаре, она рухнула на полосатый шелковый пуф. Взгляд путешествовал по комнате, останавливался то на псише, то на позолоченной мебели, то на хрустальных люстрах и бра, то на тяжелых парчовых шторах, перетянутых шнурами с кисточками на концах, то на обюссонском ковре под ногами и на стилизованных под Буше фресках на стенах. Она почувствовала, как болят ее плечи. Бока тоже болели от долгого пребывания в корсете, голова кружилась и гудела.

Викторин скрестила руки перед зеркалом на туалетном столике и положила на них голову, не в силах больше сдерживать слезы.

Туанетта гладила ее длинные волосы и терпеливо бормотала слова утешения. Но Викторин ничего не слышала — слова горничной заглушались ее же собственными рыданиями, которые разносились по спальне, по коридорам и долетали даже до подвалов особняка.

В тот же вечер Викторин вместе с Филиппом принимала цвет парижского общества в своем грандиозном новом доме и обменивалась бессмысленными любезностями с чередой гостей. Еще несколько часов назад эти люди смотрели на Викторин с таким ужасом и отвращением, что ей хотелось немедленно провалиться сквозь землю. А теперь из их же уст беспрестанно сыпались комплименты: «великолепный декор», «роскошная меблировка» и «ах, что за превосходный вкус!».

Филипп пристально взглянул на Викторин:

— Мне кажется, любовь моя, ты все еще дуешься на меня.

Викторин колебалась, она не знала, что ответить.

— Дела, которыми я занимаюсь, и без того дают мне массу поводов для расстройства, — заметил Филипп. — А в этот дом я прихожу уж точно не за этим. Тебе ясно, милая, что я имею в виду? — в его голосе прозвучало плохо скрываемое раздражение.

Она кивнула.

Филипп провожал гостей из мраморного фойе в гостиную, где им предлагались шампанское и редкая возможность полюбоваться предметами искусства, лично отобранными герцогом де Морни для особняка. Официанты разносили тарелки с закусками, в углу устроился арфист, который обеспечивал ненавязчивое музыкальное сопровождение беспечной болтовне собравшихся.

— Что это за китайский фонарь на тебе? — прошептал Андре, целуя Викторин в щеку. Ему явно пришелся не по вкусу ее маренгово-красный наряд — вызывающее малиновое платье, выбранное для этого вечера по настоянию герцога.