«Любая другая девушка непременно была бы им очарована. К счастью, это ровно ничего для меня не значит», — с удовлетворением подумала Викторин.

— Ну, тогда любовь не предназначена для девушек вроде меня. Я могу изображать любовь, и этого достаточно для мужчин, которых я знаю, — мягко сказала она. — А вот они пусть меня любят. Куда им деться? У меня есть русский амулет «куриное божество», он притягивает любовь. Вы в это не верите? А Ротшильд между тем без ума от меня. Он без конца дарит мне подарки, чтобы доказать свою любовь.

— Любовь имеет цену?

— Конечно, — ответила она.

Эдуард вздохнул, вышел в прихожую и тут же вернулся.

— Что вы прячете за спиной, что это за сверток? — полюбопытствовала Викторин.

— Небольшой подарок мадемуазель на новоселье.

«Картина! — Она поспешно сорвала бумажную обертку. — Натюрморт с пионами, оставшийся непроданным после Салона».

— Как это прекрасно, мой дорогой! Где его разместить? Здесь или здесь, над камином или над пианино?

Эдуард как-то особенно пристально рассматривал ее.

— Что-то случилось? — спросила она сконфуженно.

— Идите сюда, Викторин, прилягте, пожалуйста, на этот диван.

Она опешила от предложения, но привычно повиновалась, прислонила подарок к стене, расположилась на диване и позволила Эдуарду отвести ее руку за голову и скрестить ноги.

За время работы с Мане Викторин стала великолепной натурщицей. Она обладала редкой раскованностью и естественностью, бесконечным терпением, пониманием значимости работы живописца, аккуратностью и умела приноравливаться к художнику, играть любую роль, которая ей предлагалась, — способность, которую можно объяснить ее театральными грезами в юном возрасте. В тринадцать лет она разглядывала в зеркале свое личико ослепительной белизны, карие, с золотистым отливом глаза и воображала себя актрисой. Это ведь тоже способ вырваться из нищеты. У нее артистическая натура, Викторин никогда в этом не сомневалась. Трудности позади. Она играла на гитаре, выступала в кафе-шантанах, давала уроки музыки, танцевала в антрактах оперного театра. И вот настало ее время. Появился пророк живописи, новый Леонардо. Предложение стать его натурщицей не удивило ее — она ждала этого и посчитала знамением судьбы. Эдуард открыл ей дверь в высшее общество. Она стала моделью для нескольких его картин и теперь чувствовала себя в зените славы. У нее три богатых покровителя. Что еще может желать девушка, четыре года назад приехавшая в Париж из глухой провинции?

— Да, это именно то, что нам с вами надо, мадемуазель, — прервал ее размышления Мане. — Merveilleux, bellissimo! Браво! Вы даже не представляете, Викторин, как вы прекрасны.

Туанетта внесла поднос с чайным сервизом и тарелкой теплых мадленок[58] и лучезарно улыбнулась гостю.

— Можете идти, Туанетта, — приказала Викторин.

— Нет, нет. Ну-ка сюда, сюда! — Эдуард взял Туанетту за плечи и как неодушевленный предмет «установил» ее за диваном, вложил в руки букет цветов.

— Эдуард, как это все понимать? — удивилась Викторин.

— Очень хорошо, Туанетта, вы свободны.

Эдуард помолчал, дожидаясь ухода горничной.

— Я думал о «Венере Урбинской» Тициана и «Спящей Венере» Джорджоне. Это классический тип «Венеры стыдливой». Но девушки на этих картинах если чуть и смущаются, то вполне сознают свою красоту и женскую привлекательность. А что если для следующего Салона я изображу Венеру сегодняшнего Парижа? Не богиню из древних мифов, не намек, не аллегорию, а портрет современной женщины. Обнаженной парижанки. Такого не было еще ни у кого! Я представляю вас, Викторин, лежащей на кровати. К вам подходит прекрасная светло-каштановая служанка, несет букет цветов, присланный вашим любовником. А вы смело смотрите на зрителя. Обнаженная.

— Это аллегория чего? — спросила она.

— Викторин, вы меня слушаете? Современная парижанка — это быль, а не сказка! Она уверена в своей привлекательности, гордится и наготой, и женской властью, дарованной ей природой. Ваши глаза скажут лицемерным ханжам, трусливым толстосумам и спесивым буржуа: «Ну-ка, давайте, хулите меня, презирайте, но признайтесь же наконец сами себе — вы ведь хотите, вожделеете меня, желаете меня, именно меня».

Викторин вспыхнула:

— Кого именно вы называете лицемерами и ханжами?

— Лавочников, императоров, банкиров, рантье.

— Барона де Ротшильда, например?

— Викторин, решите для себя — вы со мной против них или вы просто еще одна обычная кокотка, добившаяся желанной «финансовой стабильности»?

— Эдуард, вы ведете себя как капризное дитя. Разве это трудно понять: я — любовница барона, а вы хотите высмеивать и разоблачать таких, как Ротшильд. И желаете, чтобы я в этом участвовала. Я не борец и не люблю делать то, за что мне потом будет стыдно.

— Викторин, я хочу написать вас такой, какая вы есть. И это будет прекрасно! Нельзя стыдиться себя, нельзя стыдиться своих поступков, нельзя стыдиться правды. Что естественно, то не безобразно.

Эдуард собирался уйти; Викторин мысленно умоляла его остаться, но не решилась сказать об этом. Когда дверь захлопнулась, она взглянула на картину, подаренную Мане. На полотне было дорисовано изображение визитной карточки, прикрепленной к букету. Она прочла:

Викторин была приглашена Джулией Стенхоуп-Морган на чаепитие в новое фешенебельное кафе под названием «Лё Шушу»[59]. Моду на чаепития парижане скопировали с англичан. Ах, мода, мода! Новые ее поветрия требовали распивать чай в кафе между тремя и половиной пятого вечера, а в пять кататься в экипаже вокруг озера в Булонском лесу.

Джулия, умная, образованная американка, одевалась по последней французской моде и говорила на прекрасном французском. Девушки были хорошо знакомы, часто виделись в мастерской Эдуарда — Джулия приехала в Париж, чтобы учиться живописи у Мане. Как правило, Викторин покидала студию в полдень и встречала на лестнице Джулию, приходившую брать уроки. Викторин было интересно поближе узнать американку. Она напоминала ей кого-то из прошлого, но кого? У нее никогда не было подруг, рядом всегда оказывались мужчины, одни только мужчины…

Часа три пополудни…

Викторин вошла в чайную комнату. Бледно-розовые лакированные стены, розовые подушки на кованых креслах, платья официанток в розовую полоску, накрахмаленные розовые передники.

А вот и Джулия — на банкетке, тоже цвета чайной розы, — беседует с двумя элегантными дамами, расположившимися за соседним столиком. Викторин направилась было к ним, но ее остановил случайно услышанный разговор.

— А платье! Что это за платье? Корсаж прозрачный, ничего не скрывает, сквозь кружева можно разглядеть все ее так называемые прелести, — услышала Викторин язвительное замечание одной из женщин.

— Барон де Ротшильд без всякого стеснения на целый час исчез вместе с ней со званого вечера. Баронессе это явно не понравилось.

— Мне кажется, вы просто завидуете ей, — сказала Джулия.

— Вы видели ее портрет в Салоне? А другие ее портреты? Уличная девка, торгующая своим товаром. Это же скандал — все напоказ! Шлюха — и больше ничего! Расставляет силки для дураков, чтобы получать от них экипажи, драгоценности и меха, кстати — и квартиру в хорошем доме, да мало ли, что еще…

— Ну и чем же она отличается от вас? Вы обе вышли замуж с той же самой целью, ради получения тех же материальных благ.

«Хватит, мне этого вполне достаточно», — подумала Викторин, вышла из тени и шагнула к Джулии. Та поднялась и подставила щеку для поцелуя. Викторин прижала ее к себе — опешившая Джулия едва не уронила шляпку с головы — и сказала негромко: