Ярмарка бурлила, перебивая друг друга кричали зазывалы, ходили литературные дамы и очкастые критики…

— Кому вы здесь кости перемываете? — спросила внезапно появившаяся Ана.

— Объясняю твоему новому знакомому, что ты чокнутая.

— Герман знает.

— Зато ты не знаешь.

— Какой ты скучный, Синек, всегда чем-то недоволен. Синек — зануда, — сказала она, обращаясь к Герману, — но знает уйму телефонов. Антон, какой телефон у Балхашского?

— Отстань — отмахнулся Синельников.

— Я не шучу. Позвони Сене Балхашскому, расскажи, какой гений наш Герман. Он написал кучу прекрасных рассказов. А ты, Герман, помолчи, это ведь я говорю, что ты гений. Ладно, Синек, что ты можешь сделать, чтобы Германа по-настоящему продвинуть?

— Позволь уж нам самим договориться.

— Запомни, я его литературный агент. Ты передо мной отвечаешь за его успехи. Так что уж постарайся как следует, — сказала и опять растворилась в толпе.

— «Что верно — смерть одна, как берег моря суеты. Нам всем прибежище она, кто ж ей милей из нас, друзья, сегодня ты, а завтра я»[41]. В общем, так, Герман. Понимаю, ты, конечно, не олигарх, но учти… Если провожаешь на такси, дай девушке на машину хотя бы пять тысяч, не скупись. Вино в ресторане она заказывает стоимостью пять-шесть тысяч за бутылку, это минимум. Если будешь карточкой рассчитываться за ужин, оставь наличными чаевые две-три тысячи, в баре тоже оставляй хорошие чаевые, хотя бы сто долларов. Если, конечно, хочешь дружить с ней. Она любит, чтобы все было на уровне.

Синельников загасил сигарету и ушел. Герман долго еще бродил по вестибюлю, размышляя о том, что вот он совсем рядом — мир, в котором живут миллиардеры, наследные арабские принцы и поп-звезды. Девушкам там дают на такси пять тысяч рублей, а чаевые в баре начинаются от ста долларов. Герман считал себя обеспеченным человеком и никогда не был жмотом, но он явно оказался бы чужаком среди них. «Может, Антон перегибает палку? Если уж такая крутая, что ей делать здесь, на выставке?»

— Ну что, Герман, договорились с Антоном? — спросила вновь внезапно появившаяся Ана.

— Может, и договорились, время рассудит. Пойдем вечером посидим в Космосе, поужинаем.

Сентябрь расстелил над Москвой черный полог с крупными звездами.

Так получилось, что в бар Космоса с ними пошло несколько человек. Компания взяла кофе и простенький перекус. Потом все разошлись, оставив Германа с Аной. Они сидели допоздна. Ана несколько раз выбегала курить на улицу. Наконец он вызвал такси. «Пожалуйста, Ана, не надо открывать дверь машины, когда я рядом. И закрывать дверь тоже не надо, если это я могу сделать». Ана попросила таксиста подождать минуту. Порывисто выкурила половину сигареты, бросила остаток в урну. Герман обнял ее, притронулся губами к уголку ее рта. «До завтра, Ана». — «До завтра, Герман». Получилось довольно целомудренно.

— Тебе куда ехать? А, совсем недалеко. Хватит тысячи на дорогу?

— Конечно, хватит, спасибо, дорогой. Было весело, до завтра.

«Выходит, Синек меня на вшивость проверял, припугнуть хотел. А может, просто выпил лишнего, сам плохо понимал, что говорит, — подумал Герман. — Хотя ничего точно не известно, поживем — увидим».

Назавтра день на выставке тоже был в хлопотах и суете. Выступали, шумели. Герман с Аной пару раз выходили пить кофе. Вечером выставка заканчивалась. Договорились встретиться на корпоративе в ресторанчике где-то на отшибе огромной выставочной территории.

Векшин припарковал свой Опель под запрещающим знаком. Автомобиль эвакуировали, Герман принял участие в поисках машины, вызволении ее со штрафстоянки и пришел в ресторан вместе с Векшиным — с большим опозданием. Там уже отгремели речи, вовсю пили, закусывали.

Ана появилась в коротком платье в обтяжку. Фантастически длинные ноги, открытые ключицы, гордая посадка головы, обтянутые скулы аскетичного лица. Маленький поэт, читавший на выставке Маяковского, присвистнул: «Ну вылитая Клэр Форлани[42]. Да, Ана, на тебе хочется жениться, и как можно скорее. Прямо сейчас и немедленно».

За столом было несколько великих — собственной персоной. Кто-то уже лыка не вязал, кто-то с кем-то целовался. Векшин с ходу включил максимальные обороты и вскоре сравнялся по степени невменяемости с остальной компанией. Он то и дело возглашал тост за Ану: «Потому что она свой парень, и на нее можно во всем положиться: она не подведет».

Герман с Аной пили мало, им было здесь неинтересно. Они вновь пошли в Космос. И немного поболтали в баре. Герман вызвал такси.

— Хотелось бы еще увидеться, Ана.

— Приезжай. Кстати, у меня скоро день рождения.

— Если пригласишь, приеду.

— Не люблю проводить ДР в Москве. Хорошо бы уехать на пару дней.

— Может, съездим куда-нибудь вдвоем?

— Может быть, почему нет? Ты когда из Москвы?

— Завтра. Утром у меня запись на радио, буду начитывать тексты. А потом на вокзал.

— Позвони, когда поезд придет в Петербург.

— Ты беспокоишься? Все будет в порядке, что может случиться?

— Просто хочу, чтобы ты позвонил, когда будешь на перроне в Петербурге.

И Герман позвонил, как только прибыл на Московский вокзал.

— Почему бы тебе не провести день рождения в Петербурге? Я приглашаю. Это мой подарок — гостиница Европейская и билеты в оба конца.

Ана обрадовалась. А Герман подумал: почему он ни разу за эти дни не вспомнил о Лере? И как вообще он сможет встретиться с Аной?

Приехав домой, он рассказал жене о поездке. Расспросил об Андрее. На следующий день пошел на работу. Все вроде бы шло как обычно, своим чередом. Но думал он только о тающей в воздухе улыбке Аны. Это означало только одно. Он изменил Лере. Неважно, что ничего не было. «А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем»[43]. Он изменил. Впервые за пятнадцать лет.

Когда лучше позвонить? Вчера он уехал из гостиницы поздно. Ана была очень и очень навеселе. Помимо того что они пили шампанское в ресторане, потом шампанское и лимончелло в баре, Ана в номере выпила еще две бутылочки Moёt & Chandon из мини-бара. Попросили принести еще одну такую же бутылку, и ее она тоже употребила. Без конца курила. Уронила и разбила бокал, пришлось вызвать горничную, чтобы убрать с пола осколки. Потом не могла найти зажигалку. Вывернула и рассыпала по полу содержимое сумочки, зажигалки там не было. «Герман, дай мне прикурить». — «Ана, я не знаю, где твоя зажигалка». Через две минуты она вновь приняла царственную позу, откинула руку с сигаретой и произнесла с длинными паузами: «Герман… Герман… дай мне прикурить». — «Ана, не знаю я, где твоя зажигалка». Так происходило несколько раз. Герману захотелось уйти. В конце концов пришлось вы звать официанта румсервиса, попросить зажигалку. «У нас не курят». — «Ну, пожалуйста, сделайте что-нибудь». Получив купюру, официант принес картонные спички.

— Герман, ты мне сделал такой ч-чуд-десный подарок. Поездку… и брслет. Останьсь, пр-ршу тебя.

— Я очень хотел бы. Но ты же знаешь, меня ждут. Если сейчас, к примеру, мне позвонят, тебе будет приятно? Прости, но я должен уйти.

— Он должен… А я для чего здесь? С-с-с, тихо, тихо. Ну ладно, тогда до завтра. Только не приходи рано. Только не вздумай рано приходить.

Ана скинула туфли и, не раздеваясь, залезла под одеяло прямо в вечернем платье.

Низкое небо Питера придавило город мраморной плитой.

Герман подъехал к Европейской к часу дня и снизу позвонил.

— Алло, — ответил сонный голос. — Нет, еще не проснулась. Но я рада тебе. Поднимайся в номер, оставлю дверь открытой.

Она была в постели, раздета и без макияжа. Сонный, ребячливый голос. Совсем девочка. Трогательное лицо, бархатная загорелая кожа, теплые податливые губы. Он целовал ее в уголки рта — так, как в Москве, когда провожал до такси.