Ана — такая. Ей плевать на окружающих. Она делает ровно то, что сама считает нужным.

— Мне кажется, ты немного перепутал. Это все произошло в тридцатые годы в Токио. И случилось не с тобой, а с хозяином особняка Китидзо Исидо, и ту девушку звали Сада Абэ. В конце концов, именно она в порыве страсти случайно задушила своего возлюбленного.

— Нет, нет, все было именно так, как я рассказываю. И девушку, которую я любил, звали именно Ана. А с другой стороны, так ли важно, как кого звали. Как-то звали, вот и весь сказ. Это несущественно.

Герцог Филипп де Морни, член тайного совета Бонапарта, незаконнорожденный сын графа де Гэбби, во времена Июльской монархии стал героем Алжирской войны, впоследствии управлял тайными пружинами переворота 1851 года, затеянного Луи-Наполеоном. А теперь он был председателем Законодательного корпуса, одним из столпов Второй империи. Ему принадлежали железные дороги, фабрики, газеты, недвижимость. Одним движением руки он начинал войны в Старом и Новом Свете, смещал министров в правительствах европейских держав.

Почти год назад Викторин получила первое приглашение на маскарад во дворце герцога де Морни.

Принять proposition[64] герцога или игнорировать его? Ее ежедневник был переполнен записями о предстоящих визитах: Ротшильд и целый табун других ее жеребцов-поклонников сопровождали Викторин на балы-маскарады, танцевально-музыкальные вечера, светские мероприятия. Она завела к тому времени собственный салон и по вечерам каждую среду в своей лимонно-желтой гостиной принимала князей, титулованных эмигрантов, послов, художников и фабрикантов по вечерам каждую среду. Главной звездой салона был Бодлер, который читал стихи из скандального сборника «Цветы зла» перед известными литераторами, такими как Альфонс Доде, и начинающими писателями, к коим относился тогда Эмиля Золя.

— Предупреждаю вас, дорогая, — сказал ей тогда Бодлер по поводу приглашения на маскарад. — Этот человек может разбить ваше сердце.

— Интересно, где вы нашли сердце у такой бессердечной сердцеедки, как я? — рассмеялась она.

— Тем не менее будьте осторожны, Викторин, — не унимался Бодлер. — Вы устремляетесь в совсем иной мир. Там другие правила, и я волнуюсь за вас.

— Милый Шарль, разве вы не знаете, я дитя парижских улиц и умею постоять за себя. Так всегда было, есть и будет.

Присутствовавший при разговоре Андре, знавший привычку Викторин несколько искажать факты, касающиеся ее происхождения, улыбнулся:

— Интересно, кто здесь дитя парижских улиц? Я знаю дочь австрийского учителя фехтования, это не вы? Или вы все-таки дочь итальянских придворных музыкантов? Еще я слышал об одной очаровательной девушке, которая родилась в Санкт-Петербурге и сбежала в Париж, чтобы стать балериной против воли родителей.

— Какая яркая жизнь у вас получилась, — воскликнул Мане, едва сдерживая смех. — Вы, оказывается, из Санкт-Петербурга? Не порадуете ли нас парой слов на родном языке?

— Как ви поживьети? Я те льюблью.

Викторин произнесла две единственные фразы, которые она выучила, общаясь со своим русским покровителем, и теперь наслаждалась удивленным выражением лица Эдуарда.

— Герцог может позволить себе выбирать самых ослепительных женщин — от аристократок до актрис. И те и другие буквально преследуют его, — продолжал Бодлер.

Он соединил пальцы в пирамиду и с шутливой серьезностью произнес:

— Используйте тактику великого Наполеона: надо неожиданно напасть на врага и заманить его в ловушку. Заинтригуйте герцога, соблазняйте и одновременно давайте отпор ухаживаниям. Делайте ровно противоположное тому, что он от вас ожидает.

— Он властный и расчетливый человек, который понимает, как и кем надо манипулировать, чтобы получить то, что ему надо, — сказал Эдуард.

— Откуда вы-то это знаете? — удивилась Викторин.

— Мы знакомы с герцогом по Жокей-клубу, и у меня есть друзья, имевшие с ним деловые отношения. Он совершает операции на бирже только тогда, когда абсолютно уверен в выигрыше. Он выставляет на скачки собственных лошадей чистокровной английской породы, спекулирует на сомнительных государственных земельных сделках и является серым кардиналом, стоящим за троном.

Две недели назад, когда над Парижем пылал сентябрьский закат, пронзительный, словно сурик, Викторин передали письмо с приглашением в загородное имение герцога по случаю открытия охотничьего сезона.

— А теперь послушай меня, милая девочка, — сказала мадам Макмиллан, ближайший друг императора, взмахнув рукой так, что зазвенели золотые медальоны-браслеты с портретами трех ее покойных мужей. — Зачем тебе отказываться от моего племянника? Что за глупые мысли! Хотя он и не осознает этого, но на самом деле охотник как раз ты, а он — просто олень. Ах, какая ты хорошенькая, прямо как я в молодости! Отправимся к моей портнихе, ты закажешь у нее несколько чарующих нарядов.

— О дорогая Викторин, могу ли я вас так называть? — Матильда Бонапарт, хозяйка знаменитого салона времен Второй империи и Третьей республики, племянница Наполеона I, дико жестикулировала, перекладывая при этом сигарету из одной руки в другую, успевала говорить, затягиваться и пускать кольца дыма в арабески над ее головой. — Вы должны стать фавориткой герцога. Викторин, это бы иссушило ее. Она бы скукожилась и умерла. Просто растворилась бы в воздухе.

Викторин на мгновение почудилось, что она оказалась в сумасшедшем доме.

— О ком вы говорите?

— Об императрице Евгении, конечно же, — ответила Матильда. — Женщины приходят и уходят. — Она заглянула в глаза Викторин. — Вас и вашу Олимпию будут помнить всегда или по крайней мере долго после того, как все остальные будут забыты. Через сто лет перед вашим портретом в каком-нибудь величественном зале будут трепетно перешептываться. Красота не уникальна в нашем кругу. Но вы призвали к жизни чувство Возвышенного. Знаете ли вы, что это такое, Возвышенное?

Викторин отрицательно покачала головой.

— Возвышенного можно достигнуть только через страдание, которое предшествует красоте, — вздохнула Матильда. — В вашей жизни были страдания, я это вижу. Мане тоже видит, вот почему вы его идеал.

У герцога де Морни много врагов, но самым влиятельным из них была императрица Евгения. Между ними не прекращалось непримиримое соперничество за благосклонность императора.

Герцог сопровождал императора Луи-Наполеона во время предварительного осмотра Салона императорской семьей и остановился в галерее перед шокирующей картиной.

Это была «Олимпия». Он был пленен женщиной на холсте и не обращал ни малейшего внимания на осуждающий гул придворных и приглашенных гостей.

Флюиды интриги густо нашпиговали парижский воздух, назревали буря, скандал, охота, но кто охотник, а кто его жертва?

После беседы с мадам Макмиллан и принцессой Матильдой Бонапарт Викторин решила принять приглашение герцога и вскоре отправилась в путь, чтобы провести две недели в загородном поместье герцога де Морни.

Она устроилась в отдельном купе вагона первого класса и задумалась. Что можно ждать от встречи с герцогом? Как он поведет себя с ней? Викторин чувствовала ту же нервозность, что и в день знакомства с Эдуардом Мане в балетном зале для репетиций, когда она рассчитывала на встречу с богатым магнатом, но никак не с художником.

Ее клонило в сон; в неспокойных объятиях Морфея ей вспоминалась другая поездка, в которую она отправилась несколько лет назад из своей деревни в Эльзасе. Викторин то просыпалась, то засыпала, пока ее окончательно не разбудил резкий толчок поезда, дернувшегося на подходе к станции.

Она вышла из вагона точно так же, как во время первого приезда в Париж.