Искра интереса на мгновение сверкнула в ее глазах.

— Хорошо. Но только сразу договоримся: я соглашусь работать с вами при условии, что на сеансах будет присутствовать месье Дега.

Мане рассмеялся.

— За кого вы меня принимаете — за разбойника и насильника, мадемуазель? В каждой модели я ищу внутреннюю музыку, только это и представляет для меня интерес.

«„Ищу внутреннюю музыку“… Внешность поэта и речь поэта», — невольно отметила Викторин.

— Вы находите, что во мне есть музыка? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Возможно, и так. Не стоит торопить события.

Эдуард с удовольствием разглядывал ее плечи, шею, оценивал сливочную белизну кожи, полуденную зрелость чувственного рта, изогнутого наподобие крыльев ангела. Как бы невзначай он коснулся рукой подбородка Викторин и осторожно повернул ее голову под нужным углом, измеряя взглядом расстояние от кончика носа до края бровей. Потом отошел назад и неожиданно застыл в глубокой задумчивости. Эдгар стоял позади него, поражаясь, как природа могла создать женское лицо со столь идеально симметричными чертами.

«Да, в моем распоряжении пока скромный бюджет девушки из квартала де-Лорет, — подумала Викторин, — тем не менее я уверена, что выгляжу так же соблазнительно, как шикарная коробка Les Macarons из кондитерского дома Ladurée[51]». Парикмахер потратил немало времени и усердия, чтобы соединить в ее прическе роскошные волосы, сложный шиньон и заколки, украшенные горным хрусталем. А серьги из искусственного жемчуга притягивали взгляды к искусно напудренному и нарумяненному лицу, галантное сочетание белизны и розового цвета которого напоминало о красавицах эпохи рококо с полотен Буше и Фрагонара и делало его почти совершенным в любом ракурсе.

Викторин сразу привлекла Мане незаурядной внешностью и нестандартным поведением — дерзкий взгляд, вызывающая манера говорить. Какой натурщицей станет эта бойкая балеринка, которую сейчас приглашают в театр для выступлений в коротком антракте? Может, именно она поможет Мане создать большую картину, о которой он давно мечтал. Невысокая, сильная, подвижная, изящная, игривая, соблазнительная. Шатенка с рыжеватым оттенком волос, матовой кожей, большими карими глазами, окаймленными настолько светлыми ресницами, что их почти невозможно заметить. Красиво ли это? А что такое вообще красота?

Мане наклонился и заглянул в глаза девушки.

— В вас невозможно не влюбиться с первого взгляда, мадемуазель Мёран, — сказал он с улыбкой гурмана и присущей ему очаровательной непринужденностью. Неожиданно он заметил шрам под левой щекой Викторин; протянул руку и нежно прикоснулся к нему.

— Как вы…

— Не надо спрашивать то, о чем не следует спрашивать, — девушка резко дернула головой. — Завтра утром, в десять. Я буду в вашей мастерской, и там решим, что делать дальше.

Он взял было ее за руку, но она отшатнулась.

— De quoi te faut?[52] Не жди большего, — ее голос прозвучал жестко, как удар молотка при оглашении приговора в суде. — Вы не тот, кого я ищу.

— Не тот, кого ищете?

— Не обижайтесь, вы не совсем то, что мне надо в жизни, — сказала она примирительно.

— Как мадемуазель пожелает. Значит, исключительно рабочие отношения.

Ее собеседник не знал, что ее главной задачей в этот момент было найти более богатого и влиятельного покровителя на замену доктору Лебрену. А что касается этого Мане… Она быстро просчитала варианты. Если ее станут связывать с этим неизвестным художником и его «необычной», как он сказал, живописью, это может повредить ее репутации. С другой стороны, когда в Салоне появится портрет Викторин, выставленный на всеобщее обозрение, она окажется на виду, получит широкую аудиторию потенциальных женихов и поклонников, что позволит ей быстрее добиться успеха. Она читала о короле веселого надувательства, американце Финеасе Барнуме, который использовал reclamare[53], для того чтобы обтяпывать свои дела. Надо громко прокричать о себе, прокукарекать, и Мане в этом ей поможет.

Викторин направилась к выходу — она была абсолютно уверена, что Эдуард провожает ее взглядом, пока она спускается по ступеням мраморной лестницы, — вышла на бульвар и растворилась в сиреневых сумерках, фонарщики с длинными шестами уже зажигали газовые уличные фонари.

Насколько трудно будет удерживать Мане от опрометчивых поступков в ходе столь интимного дела, как позирование для его картин? Надо, чтобы он с самого начала уразумел: между ними не может быть романа. У нее есть цель: во что бы то ни стало быть принятой в свете и стать богатой. Ничто не сможет отвлечь ее от этого. Судя по манерам, по тому, как нежно Эдуард касался лица и руки Викторин, он, видимо, привык к тому, что женщины легко подпадают под его чары. Сама она, однако, привыкла совсем к другому: к пожилым мужчинам, к их плешивым головам и выпирающим животам, а также к ручейку франков и луидоров, который неизменно поворачивал в ее сторону в тот самый момент, когда рука старика ласкала ее упругую грудь или достигала укромной долины, названной Гюставом Курбе столь помпезно: «Происхождение мира». Смешные люди все-таки эти художники!

На следующее утро, выдавшееся дождливым, в назначенное время Викторин подошла к лакированной двери по указанному адресу и дернула за шнурок звонка.

Картина Эдуарда Мане обсуждалась во всех слоях общества — от изысканных гостиных до овощных лотков рынка Ле-Аль. Люди узнавали Викторин на улице и в магазинах, «наутро она проснулась знаменитой».

Сплетня о том, что итальянской графине Калли дали отставку ради младшей балерины Гранд-опера, быстро облетела Париж.

«Барон де Ротшильд увидел Викторин Мёран в Салоне на картине „Уличная певица“ и влюбился в ее изображение».

«Как осмелился этот наглец Мане создавать картину размера исторических полотен для изображения банальной фигуры женщины из низших слоев, жалкой певички, выходящей из захудалого кабаре? Ее взгляд призывает и провоцирует мужчин. Кринолин приподнят так, что виден край белой кружевной нижней юбки. Гроздь вишен касается губ. В сумраке кабаре можно рассмотреть фигуру мужчины, плотоядно смотрящего вслед музыкантше. Нижняя юбка намекает на распущенность этой, с позволения сказать, героини, вишни символизируют наслаждение, которое ждет тех, кому посчастливится свести близкое знакомство с этой женщиной явно низкой морали. Вот он, неприкрытый радикализм, дерзко брошенный в лицо благородным академикам».

Максим Дю Кан, художественный критик журнала Ревю де Дё Монд, спросил у Мане:

— Я видел вашу последнюю работу: огромного размера портрет певицы с гитарой. Что именно вы хотели выразить этой картиной?

— Конец вашего мира, Максим, и начало нового, — ответил Эдуард.

«Картина месье Мане являет собой одновременно грустное и гротескное зрелище. Это одна из самых странных работ, какую можно было увидеть. Люди приходят на выставку и смеются, словно в Комеди Франсез. Хочется надеяться, что в будущем жюри пощадит нас и больше не заставит рассматривать столь плачевные вещи».

«Надо иметь двойную силу, чтобы противостоять натиску дураков, приходящих тысячами, чтобы с глупыми улыбками на губах глумиться над Мане, который является одной из выдающихся личностей нашего времени».

«Эти тупицы неправильно понимают Эдуарда, — заявил Бодлер. — На своем холсте он показывает пласт общественной жизни. В нашем современном мире изменились социальные отношения. Посмотрите на массовое производство товаров! У нас нет ремесленников, которые в одиночку делали бы предметы мебели или пару обуви, у нас есть идентичные товары, производимые на фабриках. И мы сами превращаемся в такие же товары массового производства».

Газета Ле Монитёр разместила передовую статью, в которой натурщица Викторин Мёран была представлена как тип «новой женщины», которая не стыдится собственной чувственности. Журналист из Л'Артист узнал ласкательное имя «мадемуазель Викторин», каким называет ее Эдуард, и сделал его достоянием всего Парижа.