Возможно, я, сам того не понимая, заставил тебя страдать. Прости, родная, наивного, влюбленного человека. Спасибо за счастье, которое ты мне дарила… Почему, почему после всего этого я тебя теряю? Не знаю… Не могу судить об этом. Возможно, ты права… Женщина всегда права.

Что бы ни случилось, я буду ждать. Может, когда-нибудь ты вновь повернешься ко мне. Сколько придется ждать? Неважно сколько. Ждать совсем нетрудно.

Вспоминаю каждую минуту с тобой. Люблю, боготворю…

Тогда, в первый год их романа, подобные конфликты и переживания казались им очень важными и серьезными. Со временем оба научились посмеиваться над своими обидами, страхами и любовными замираниями. Со временем научились доверять друг другу. На это письмо Германа Ана отреагировала мгновенно. Она позвонила:

— Герман, ты же не мальчик наивный. Ну что ты напридумывал себе, скажи на милость? Ничего такого не было и нет. «Встань с колен и не пачкай наши брюки». Ни о чем не думай, я с тобой. Хочешь, чтобы я раскрылась, — не дави. Приезжай, буду рада тебе, обнимаю и целую. И конечно, целую — очень, очень крепко, а как без этого?

Германа пригласили сделать доклад на курсах сценаристов об эстетике импрессионизма. Завучем курсов была Ана, а мастером, ведущим группу, — Виталий Добров-Шмелев. Он и представил слушателям Германа.

Выступление было принято хорошо. Потом пошли втроем в ресторанчик.

Ана чувствовала себя неважно, простудилась, ее знобило, и вскоре она решила уехать. На прощание шепнула Герману:

— Не расстраивайся, я все равно с тобой. И не надо меня провожать. Ты ведь пока в Москве. Отлежусь и завтра приеду к тебе в гостиницу. Созвонимся.

— В чем смысл моего существования? — грустно произнес Добров-Шмелев, задумчиво глядя вслед уходящей Ане; он выпил уже третью кружку пива, и его тянуло на философию. — В чем смысл ее существования? Вот взяла и ушла. Была, а теперь раз — и нет ее. А она, между прочим, нравится мне! Даже очень нравится.

«Не по адресу обратился ты, мил человек. Не перед тем душу изливаешь», — подумал Герман.

— Трудно найти смысл. Вот ты, к примеру, не пьешь, а я пью. Я — пьяница, это верно, но совсем не потому, что пью. Все ровно наоборот — пью, потому что по природе пьяница. Смысл всегда ускользает, он оказывается за рамками нашего понимания. Как тут не пить? Декарт хотел отбросить все лишнее. Он оставил только то, в чем мы, человеки, безусловно, уверены. Во-первых, о себе мы можем сказать однозначно, что существуем, потому что мыслим. И где-то обретается нечто остальное, о чем мы почти ничего не знаем. А оно тоже существует. Это и есть Господь — единственный источник сущего. Да, надо сказать еще о пространстве, у которого есть только размер и больше ничего. Вот так Декарт, Картезий на латыни, отсекал, отсекал все лишнее. Как скульптор. А что осталось? Ничего. Что в сухом остатке? Постулат… о полной бездуховности материи. Но я с этим, между прочим, ап-псалютно не с-сгласн. Мы в России не признаем чистилище, которое отделяет материальный и загробный миры. Для нас материя и дух слиты в березовой роще на просвет утреннему солнышку, одно от другого не-от… делимо. Все духовно, и везде дышит Дух Святой. И в этой кружке, и в пиве, и уж тем более в этом котяре… Виталий протянул коту кусок рыбы:

— Хочешь перышко от воблы, котяра? Не хочет. Потому что сабражает. Соленое, что ли, перышко от воблы? А Картезий сомнений ищет. Но надобно бы верить — без веры жить невозможно. Ну а как верить? Скажи мне, Герман, ты же умный человек, как верить, если все вокруг сон? «Данность тел» недоказуема, хотя и в-в… в-в-высшей степени в-вероятна, а сомнение, связанное со сном, — оно вообще не-пре-одо-лимо! Вот поэтому я агностик. Мы с тобой спим. Но сон наш пока что очень интересный. Потом пришел Лейб… Лейбнц… Ты хоть понимаешь, о чем я? Не понимаешь. Как ты можешь что-то писать, если не понял самого главного? Гармония, во всем должна быть Гармония. Между существом и явлением. Между причиной и следствием. Между душой и телом. Для чего мы живем? Я пишу стихи для своей любимой. А она уходит к другому, который не может дать ей и десятой доли моего чувства. Или вот Ана, замечательная девушка. Ты спросишь, что в ней замечательного? Интересная, стильная. Посмотри вокруг — никого даже близко нет, кто мог бы с ней сравниться… В наше время, кстати, гламура везде навалом. Гламурные в своих местах собираются, у них своя тусовка. А эта — без заскоков. Нормальная, с ней говорить можно. И неглупая. Звезда экрана, подиума… Но она не с ними, она с нами! Спрашивается, что она здесь с нами делает? Работает у Векшина! Работает, кстати, за гроши. Думаешь, ее зарплаты хватит на жизнь — на классные шмотки, массаж, маникюр, на курорты, где она отдыхает? А Векшин, между прочим, держится за нее. Очень доволенней… лен ею. Ана — быстрая, везде успевает, со всеми договорится, всех обаяет, на нее можно положиться. То, что надо, будет сделано вовремя. Она работает как часы. Я спрашиваю: «Зачем тебе это, Ана?» Молчит, не дает ответа… У нее комплекс отличницы.

Виталий допил очередную кружку и продолжил рассуждения о природе загадочной Аны.

— Я обращаюсь иногда к слушателям, интересуюсь, как они тракт-туют тот или иной рассказ, получивший Хьюго. У хьюг-лауреатов бывает подчас упаковано так, что хрен поймешь, о чем вообще речь. Все тыр-пыр, ничего сказать не могут. Ладно, говорю, а ты, Ана, что скажешь? Она раз-раз — и по полочкам разложила. Во-о-от… и человек неплохой, людей понимает. У нас с ней хорошие отношения. Пару раз в кино сходили. Знаешь, было дело, потянуло меня к Ане. Но потом понял — не по зубам мне эта девочка. Да и нет у поэта денег, чтобы такую женщину обеспечивать. А ты задайся вопросом: как в ней самое разное сочетается? Все эти поп-звезды, олигархи, известные на Западе режиссеры… Английский язык, конечно, помогает. Еще и арабский учит! Она просто знает, что всегда найдется человек, который даст деньги на Абу-Даби. Что все почтут за честь обеспечивать ее красивую жизнь и отдых «за так». Может, так оно и есть. Я бы, например, почел за честь. Но у меня нет таких возможностей, пуст карман у поэта. Она, кстати, не обязана за это любить этих всех. Непохоже на нее. Хотя откуда я могу знать? Ана не говорит о личной жизни. Может, раньше и были шуры-мыры, я имею в виду олигархов, а теперь, думаю, нет у нее особых отношений со спонсорами. Впрочем, откуда мне знать? Может, и неправда все это…

Герман попытался изменить тему разговора, но Виталия не так-то просто было сбить.

— Нет, ты меня послушай! Антон Синельников до сих пор мечтает устроить ее на телевидение, а она — ни в какую. Антон врет много, но почему-то во всех делах ему сопутствуют деньги и успех. А я, дурачок, всегда правду-матку режу. Вот и сижу без гроша в кармане. Да, вот что, эта Ана, ну та, что ушла, — помнишь ее? Помнишь, это хор-р-рошо. Она похожа на Холли Голайтли из «Завтрака у Тиффани»[72]. Холли знаешь? Только покруче будет. Образованней и тоньше. А еще умнее. Другой у нее масштаб. Так что куда мне со свиным рылом в калашный ряд. Не понимаю, как в ней это все одно с другим совмещается. Необыкновенная женщина. В ней есть величие. Да, да, не смейся. Величие, царская осанка, достоинство, зрелая простота. Ве-ли-чие… и упадок. Почему упадок? Выбирает легкий путь. И неправильный. В ее натуре… соединение элементов, обуславливающих… обуславляющих… ее великолепное и без-смысленное с пр-р-ркти-ческой точки зрения суще-ществование. Хотя, кто я такой, чтобы судить ее? Она, наверное, тоже любви хочет… Любви и счастья. Разве не в этом смысл всего, как ты думаешь? Кстати, доклад ты, Гера, неплохой сделал. Хотя меня лично эстетика импрестинистических францусцев ну никак не интересует. Уважаю, но неинтересно. Импрессинизм и самодержавье — вещи не-сов-местные! А животных я люблю. И пишу о них. Мне это понятней. Какой-нибудь бестиарий. «У лангуста — в глазках пусто. Обкургузьте мясопуста!»