Он ведет автомобиль. Крутая «тачка» делает поворот, а за ним дорога резко обрывается. Из-за капота ничего не видно, не видно, что там еще один поворот и тоже вниз. Вот это да, вот это ощущение скорости. Он останавливается на маленьком пятачке, зажатом между крутыми горными вершинами. Что за место? Кажется, что-то знакомое…

Да-да, это ущелье Нараямы, где Герман оставил платформу с отцом и матерью. После этого они часто приходили к нему во сне. Расспрашивали, давали советы. Он тоже пытался узнать, как им там живется, на той стороне завесы. Но они ему не отвечали. Если он настаивал, расплывались и исчезали. А если вновь на него наваливались проблемы, опять появлялись.

«Как я мог говорить с ними? — удивлялся он утром, просыпаясь. — Их ведь не существует». Да нет, они есть, конечно! Вопрос только в том, где они обитают — там, за завесой, в ином мире, или в укромных уголках его сознания? И где он сам будет жить, когда его не станет: в мире, где сейчас его матушка с отцом, или только лишь в памяти тех, кто его любил? А что станет с его любовью? Неужели она растворится, безвозвратно пропадет? Что происходит с любовью миллионов и миллиардов других людей? Не может ведь так просто исчезнуть этот животворный могучий поток, ежесекундно порождающий и возобновляющий жизнь.

Возн-обл-ловляющий… Что-то все путается у него в голове. Да, он узнал ее, это та самая площадка. Тогда на ней было много других платформ с человеческими останками. Вот здесь, у этого камня, стояла его платформа. Сейчас ничего нет. Только нежная зеленая трава. Зачем-то он приехал сюда. Его, наверное, здесь ждут. А вот и Ана. Идет к нему своей легкой, дерзкой походкой.

— Я ждала тебя, Герман, всегда знала, что ты приедешь. Иди ко мне, родной. Ты робеешь, ты совсем забыл меня, и я тоже. Разденься, Герман, хочу снова привыкнуть к тебе. Хочешь обнять меня? Ничего у тебя не получится. Бедный, бедный Герман, ты опоздал. Перед тобой уже не та Анастейша, которую ты любил. Ее нет, нет больше твоей Настеньки. Я лишь ее образ, астральное тело, мираж, можно сказать — голограмма. Это все, что от меня осталось.

В руках Аны оказался спеленутый младенец. Из одеяла выглядывало крохотной личико — нос пуговкой, губы оттопыренные, волосы на голове рыжие, торчат в разные стороны, словно на сапожной щетке.

— Скажи мне, Герман, зачем ты обидел свою Фенечку? — спросила Ана. — Она ведь ничего у тебя не просила — только немного чернил и соленых гвоздиков. Тебе было жалко для меня соленых гвоздиков?

Фенечка внезапно исчезла. Ана продолжила петь, тихо и проникновенно:

Откуда-то появилось фортепиано, Герман сел за него и стал наигрывать одним пальцем мелодию ВИА Ласковый май. Ана подхватила:

Рядом с Германом из воздуха возник седовласый мужчина. Он помогал неопытному «пианисту», исполняя басовую партию. Герман понял — это профессор. Песня почему-то закончилась словами: «Бел твой саван, друг мой милый. Сколько белых роз в эту раннюю могилу ливень слез унес». Профессор повернулся к Герману и одобрительно потрепал его по плечу. Герман ответил:

— Спасибо, профессор, но, наверное, это все-таки не Ласковый май, а песенка Офелии.

— Скажу откровенно, вы очень перспективный музыкант, — ответил тот. — Вас ждет большое будущее.

Ана захлопала в ладоши, и Герман попытался обнять ее за плечи. Но его руки прошли сквозь нее и ощутили пустоту.

«И Ана, и Фенечка, и профессор — обитатели Лимба, — подумал Герман. — Это не чистилище и не ад. Погибшие души, которым закрыта дорога в рай. У Данте провожатым был его любимец Вергилий, „мантуанский лебедь“. У меня свой провожатый — Жар-птица Ана. А где же ее двойник из девятнадцатого века, Викторин, муза парижского мэтра живописи? Может, она уже проследовала к месту назначения? Могла бы и задержаться ради моей нежной подружки. Хорошо бы поменять профессора на мадемуазель Мёран! Вообще-то, мы в России не признаем чистилище, отделяющее материю от духа. Для нас они слиты в березовой роще „на просвет утреннему солнышку“, как сказал мой друг Добров-Шмелев. Одно от другого неотделимо. Все духовно, и везде дышит Дух Святой».

Кто-то коснулся руки Германа. Да это же Викторин собственной персоной! «Мадемуазель Мёран — вы неотразимы!» Она действительно была неотразима. Интересно, почему он почувствовал ее прикосновение? Если Викторин столь ощутимо реальна, значит, ущелье Нараямы находится не в Лимбе. Интересно, почему одна еще материальна, а другая — уже нет? Должно быть наоборот: Викторин давно уже покинула эту планету печали, а Жар-птица живет в Майами, и Герман скоро с ней встретится.

Неожиданно Ана сказала:

— Я хочу чтобы ты любил меня. Помнишь, как ты был с филиппинкой Ренатой? Неважно, с кем ты, важно, что любить ты будешь только меня. Договорись с Викторин, она добрая девушка и не откажет нам.

Мёран внимательно посмотрела в глаза Герману, решительно взяла его под руку и он мгновенно почувствовал необъяснимую магию ее прикосновения. Герман вытащил кошелек и показал пачку денег.

— Послушайте, мой дорогой, простите, не знаю вашего имени, — сказала Мёран, — зачем мне ваши красные бумажки? Вы очень милы и я рада бы помочь вам с вашей подружкой, но меня интересуют луидоры и франки.

— Вы просто не понимаете — я предлагаю конгруэнтки, прекрасные деньги будущего, принимающие вид, удобный любому пользователю. Для меня — это рубли, вы, наверное, не слышали о таких деньгах? Но для вас… Викторин, дорогая, смотрите внимательней: перед вами обычные франки, самые настоящие франки! Ну что, устраивает?

— Ее все устраивает, Герман, она готова, — ответила за Викторин Ана. — Сейчас я совмещу наши плечи и лицо. Тебе ведь нравится моя грудь? И губы. Обнимай меня, целуй. Не думай о Викторин, она нам только помогает. Ты хотел быть со мной? Неважно, что с нами еще девушка из далекого буржуазного Парижа. Мёран — это видение, мираж, нет никакой мадемуазель Викторин, есть лишь я, твоя Ана. Тебе кажется, будто сейчас ты только со мной, обнимаешь именно мои плечи, целуешь мои губы… Ну же, тореро, поднимайся на любовь, поднимайся на любовь!

Герман попытался было возразить, но Ана исчезла, Викторин исчезла — все исчезло.

«Что это? Какой-то „бегущий по лезвию“… Мечтают ли андроиды об электроовцах?» — было последней мыслью Германа, прежде чем он провалился в глубокий сон.

У Филиппа все болело после занятий с учителем фехтования. Он злобно толкнул ногой массажиста, безуспешно пытавшегося снять напряжение его мышц, и осторожно принял сидячее положение, обернув полотенце вокруг обнаженного торса.

— Месье герцог, за что вы так меня? Это несправедливо! Я ни в чем не виноват, просто хотел вам помочь, — воскликнул обиженный массажист.

— Он говорит о справедливости! Les lois de mon poing vont t'apprendre autre choise[93]… — взорвался Филипп, вспомнив об уроках бокса, которые он недавно брал в Лондоне, и обернулся к находящейся в комнате любовнице: — Что делать, я старею, Викторин!

Она обвила его шею руками и прошептала в ухо:

— Готова спорить, что напор твоего клинка сильнее, чем у любого молодого мужчины.

— Никогда не бросай меня ради молодого любовника. Ты слышишь? — Филипп засмеялся и усадил ее к себе на колени.