Герман терпеть не мог собственной неловкости. Плохая примета. Побаливала обожженная ладонь — но это, конечно, пустяки. Почему он придает значение какой-то ерунде? Как взял, как принес. Будто это первое в жизни знакомство с девушкой! Словно предчувствие чего-то.

— Герман, пошли в вестибюль, там попрохладней, да и курить можно, — позвала его Ана. — Не куришь? Ну постоишь со мной. Иди сюда. Вон, видишь, Антон Синельников, не знаешь его? Круче этого чела никого сейчас нет. Вхож во все издательства, на центральные каналы TV, во все СМИ и у нас, и за рубежом. Миллионами ворочает. Продюсер самого Степана Репнова. Привет, Антон. Это Герман. (Антон нехотя подал Герману теплую, анемичную руку, напоминающую пустую меховую варежку.) Помоги ему, он пишет классные книги! Только что вышла новая, «Китовый ус» называется. О чем пишет? О китах, о людях. Пишет, что у китов такое же мышление, как у людей. Но у нас, видишь ли, другая судьба. Поэтому и не понимаем друг друга. Помоги ему, Антон, обещаешь? Постойте здесь, поговорите, у меня дела на стенде, Векшин съест, если что-то пойдет не так.

Антон испустил неопределенные звуки горлом, напоминающие первые пассажи певца перед распевкой.

— Вы приглашены на выставку?

Кивок Германа, видимо, не произвел убедительного впечатления. Прозрачные водянистые глаза Антона действовали наподобие острых ножниц патологоанатома, выполняющих аккуратные пробные срезы тканей с изучаемого объекта.

— А то тут всегда крутится куча всякой швали и случайных личностей, которых никто не звал, — продолжил Антон. — Давно знаешь Ану? А ты с ней не того? Колись.

— Да нет, сегодня познакомились. Я только-только из Питера прибыл; Векшин представляет мои новые книги. Ана, как я понял, отвечает за работу с авторами на стенде.

Ответ показался Антону обстоятельным и доскональным, он заметно успокоился и повеселел.

— Как тебя зовут — Берман? А-а-а, я думал, это фамилия! Извини. Понял, понял. Не Берман, а Герман. И не фамилия — имя. «Что наша жизнь? Игра! Добро и зло, одни мечты. Труд, честность, сказки для бабья, кто прав, кто счастлив здесь, друзья, сегодня ты, а завтра я»[40], — негромко пропел он. — Правильно, Герман? «Сегодня ты, а завтра я». Хорошая бабенка, верно? Ну Ана, мы о ней говорим. — Антон внимательно посмотрел по сторонам. — Бардак, рынок, сарай, вавилонское столпотворение, — он выдавливал из себя слова, словно кусочки пасты из тюбика. — Баба не умеет жить, даже когда есть деньги. Зачем вообще Ана вписалась во все это, объясните, кто знает?

Он говорил осторожно и скупо, будто одаривал. А пепел сбрасывал небрежно, прямо на пол. Похоже, Антон был подшофе.

— Ты думаешь, она того или не совсем? — неожиданно спросил он.

— Чего не совсем? — не понял Герман.

— Выдрючивается!

— Я бы так не сказал. Мне кажется, она держится естественно.

— Зря ты так думаешь. Постоянно комедию ломает, клоунада — и все. Хотя, наверное, ты прав. Она не кривляется. Потому что на самом деле такая. Чокнутая. Вбила себе в голову — свобода, чакры. Муть всякая — школа Ошо. Ее не переубедить. Уж как только я ни старался. Гутцериев тоже старался, а Гутцериева все уважают. Представь себе: сам Сафарбек Гутцериев предложил ей стать его второй женой. Я знаю Сафарбека. У нее было бы все: дворцы, машины, яхты, выезды за рубеж. Она отказалась, представляешь? Малахольная. Гутцериев потащил ее к психиатру. Все только руками разводят. Невозможно выбить из нее эту ерунду. Попробуй ты. Если уж она втемяшила себе что-нибудь в голову… Ну ладно. Она классная. Не думай, что у нас что-то. Просто она классная. А я ей помогаю. Совершенно бескорыстно. Потому что я такой человек. Умею ценить в людях… — как бы это сказать? — изюминку, что ли. У нее это есть. В ней что-то есть. Ана не такая, как все. Можно сказать, что я ее люблю, искренне люблю, потому что человек чуткий. Иначе ее не оценишь. Надо быть немного поэтом, лириком. А вообще-то, ее все любят. Можно для нее в лепешку разбиться, а благодарность — тьфу, плюнь и разотри — как сопли на бумажной салфетке. Ну, к примеру, что она сегодня собой представляет? Такие, как она, кончают снотворным. Или передозировкой. Да нет, не думай, она наркотой не злоупотребляет. Раньше баловалась. Но такие именно и кончают таблеткой или плюхой. Не будь я Синельниковым, или, как говорят, Синькой, если я не прав. Причем те, что кончают, — они не чокнутые, а эта — чокнутая.

— Она молодая и красивая, — возразил Герман. — У нее все впереди.

— О, хватил! Ей уже тридцать один, может, и тридцать два. Ничего себе, молодая!

Синельников курил сигареты — одну за другой.

— В свое время я много сделал, чтобы протолкнуть ее на TV, но она сама не захотела, ушла к Векшину. «Хочу заниматься книгоизданием, и точка. У Векшина клево! У него авторы — все как один прикольные. И никто не клеится». Сколько мы с ней занимались, чтобы пропал ее уральский акцент. А она к Векшину.

— Есть еще акцент, — заметил Герман. — Кроме того, говорит немного манерно.

— Нет, это не манерная речь, это от привычки к английскому. В общем, так. Она могла стать ведущей передачи «Спокойной ночи, старики». Попала в струю. Ею заинтересовались. Если уж повезло, лови удачу, а не строй из себя норовистую кобылку. Спросите Дану Горячеву. А Дана была звездой. И сейчас звезда. О ней все пишут. Сколько раз, с кем. Как она чуть концы не отдала после восьми часов трахтенберга. Вот ведь ей жеребчик попался. Она и сейчас звезда. А Ана не была звездой. Фотопробы прошли, голос записали. Она вполне могла бы стать ведущей. Ей тогда лет двадцать пять было. Могла стать! Я-то знаю, потому что мы с Гутцериевым ее и проталкивали. У нее свой стиль. За живое берет. Большие люди ею заинтересовались. И в конце концов, сам Гутцериев, олигарх, между прочим, уважаемая личность, хотел на ней жениться. О чем еще может мечтать такой продюсер, как я? И вот теперь «Спокойной ночи, старики». Ты видел? Суперпередача. Я на части разрывался, всех ублажил. Всё, она приглашена на роль ведущей. И на тебе — звонок. «Алло, слушаю». — «Синек, это Ана». — «Ты совсем будто издалека». — «Да, я в Гонолулу». — «Какого черта ты в Гонолулу, если завтра у тебя прогон первой передачи? И не в Гонолулу, а в Москве». — «А я в Гонолулу, потому что никогда не была на Гавайях, милый. Ты не представляешь, как здесь хорошо. Тепло, солнце, море. Ты не представляешь, как я люблю море». — «Дуй на самолет. И чтобы завтра здесь была». — «Не хочу». — «Ты что творишь, дрянная девчонка?» — «Любишь, чтобы во всем был порядок? А мне этого не надо». — «Что же тебе надо?» — «Если бы сама знала… Обещаю, ты будешь первым, кому я об этом расскажу».

Антон в сердцах бросил недокуренную сигарету на пол и стал разминать ее носком туфли. Он явно был не в себе.

— Что ей надо? Эта вот никчемная тусовка ей нужна, куча людей, которых никто не звал. Готова жить на подаяния! Так ведь и есть. Всегда кто-то оплачивает ее одежду, рестораны, поездки. Она же дружит с этими голубыми дрянями — Элтон Джон, Майкл Стайп… Может, ей еще орден за это дать? Орден Кирилла и Мефодия или орден Бориса и Глеба? Ведь могла же выйти за Мохаммеда…

— Простите, не знаю, кто этот Мохаммед.

— Это тебе не Гутцериев какой-нибудь! Года три назад сам наследный принц эмирата Фуджейры Мохаммед бен Хамад бен Мохаммед предлагал уехать с ним. Тоже что-то у них не срослось. Она сказала, что всегда заранее знает, каков потенциал ее отношений с очередным мужиком. С Мохаммедом, сказала, потенциал максимум на год, а то и меньше. Они дружат, блин… тьфу… до сих пор. В переписке состоят.

Антон закурил очередную сигарету. Долго пускал дымовые кольца. Видимо, это его немного успокоило, на лице появилась улыбка — неожиданно обезоруживающая и кроткая.

— Я думаю, ты смог бы на нее повлиять. Образумить, пока не поздно. Она писателей любит.

— Ты же сказал, что поздно.

— Ну, я еще вполне мог бы устроить, чтобы она вела передачу. Честно говорю. Я в самом деле ее люблю.